Бывшая жена - Урсула Пэрротт

подумаю, что собираешься запустить ей мне в голову. Наверное, это смешно.

– Может быть… А ты помнишь, Патрисия…

– Прекрати, Питер. Возможно, я помню и понимаю, о чем ты собирался спросить, но я не хочу помнить. Лучше бы ты снова начал вести себя гадко – так было бы проще.

Он рассмеялся:

– Милая, я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Если бы ты затопала ногами и ушла, выругавшись напоследок, будто последняя шлюха, я бы с удовольствием смотрел, как ты уходишь из моей жизни и радовался, что ты исчезла. Но ты сидишь здесь такая прекрасная… Все в жизни печально, кроме легкомысленной юности. Если бы я сказал тебе: «Прощай, дорогая любовь», то почувствовал бы себя идиотом. И все же мне хочется сказать тебе что-то приятное.

Оба мы рассмеялись. А потом Питер пересек садик и, прижав голову к моим коленям, обхватил их руками:

– Патрисия, я рад, что, когда был молод, на тебе женился. Мне не хотелось бы пропустить этого.

Я сказала:

– Будь ты проклят, Питер. Довел все же меня до слез. Я тоже рада, что вышла за тебя в молодости. И мне стыдно за каждую глупость, которой причиняла тебе боль.

Слезы лились у меня по лицу и нелепо капали Питу сзади на шею. Он дал мне свой носовой платок, сигарету и спросил, не хочу ли я выпить.

– Нет, Питер, думаю, что хочу домой – одна.

– Хорошо. Ты поверишь, что я не стараюсь быть гадким, если скажу: надеюсь больше тебя никогда не увидеть?

Я поняла его и ответила:

– Ты станешь прекрасно ко мне относиться, если отныне мы больше не увидимся.

– Именно… Подаришь мне равнодушный поцелуй, Патрисия, прежде чем уйдешь?

И я поцеловала его – равнодушно. Он, склонив голову, нежно прижал свою щеку к моей. Знакомая его повадка. Мне стало больно. Больше всего в этот момент хотелось найти слова, которыми я смогу выразить, как сильно любила его когда-то и как мне жаль, что теперь не люблю.

Он целовал мои губы, веки и шею. Потом зажег сигарету и, куря, начал бродить по садику. И вдруг спросил:

– Патрисия, ты останешься со мной здесь сегодня?

Мне так хотелось захотеть остаться. Хоть на миг вернуть себе ощущение, что люблю Питера. Но я ничего не чувствовала.

Я сказала:

– Это будет просто притворством. Я начну плакать из-за того, что все теперь не по-настоящему, а ты станешь сердиться.

– Да. И утром, полагаю, поведу себя с тобой самым возмутительным образом.

– Вот именно, Питер. Так что лучше найди мне такси. Я еду домой.

Он отправился за такси и, возвратившись, сказал:

– Умоляю, Патрисия, придумай что-нибудь легкомысленное для прощальной речи. Я для своей придумал.

– Тогда хочу услышать сперва твою.

Я припудрила лицо при лунном свете.

– Я ушел от тебя. Теперь ты от меня уходишь. Так что последнюю битву выиграла ты.

– Как-то не очень забавно, Питер.

– Может, и нет.

Мы вышли из сада сквозь его темную квартиру к входной двери. Прежде чем отворить ее, Питер спросил:

– А твое последнее слово?

Я сказала:

– Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему с миром[28].

– Не лучше моего, – сказал он.

– Знаю. Но уж как смогла, Питер.

Такси уже ожидало снаружи. Питер сообщил шоферу мой адрес, а мне сказал:

– Ну спасибо, Патрисия, за ужин.

– Мне было приятно, – ответила я.

* * *

На другой день из Канады вернулась Хелена, и мы с ней вместе отправились закупаться осенней одеждой. Менеджер по рекламе, в свою очередь, вернулся после своего нервного срыва, и мне наконец дали отпуск.

Первым же вечером после моего возвращения в Нью-Йорк, когда я сидела дома одна, читая накопившиеся письма от Люсии, раздался звонок телефона.

Голос в трубке сказал:

– Покинув Блэк-Хиллс, я был вынужден подменить коллегу в Вашингтонском бюро нашей газеты. Всего двадцать минут как в Нью-Йорке. Не поздно еще сегодня пригласить вас куда-нибудь потанцевать? Я провел всю дорогу из Вашингтона, обсуждая республиканцев, которые собираются на выборах в следующем году выступить против Смита. Теперь у меня настоятельная потребность послушать музыку.

Я сказала:

– Привет, Ноэль. Конечно же, я с удовольствием с вами потанцую. Когда вы за мной заедете?

– Через полчаса, – ответил мне он.

XVI

Тот телефонный наш разговор с Ноэлем произошел в сентябре 1927 года. А в ноябре 1928-го мы, сидя вместе перед его камином, пили чай с булочками. Республиканцы выставили Гувера против Ала Смита, и старомодная часть Америки, опасавшаяся, что Ал способен пригласить в Белый дом на воскресный завтрак папу, снова спала по ночам спокойно.

Мы допили чай. Ноэль надел пальто и сказал:

– Я вернусь часа через два, ну или чуть позже. Мне нужно по-быстрому нескольким людям сказать «до свидания», а после пойдем с тобой ужинать, куда захочешь.

– Ты уже собрал вещи? – спросила я.

– Да. Когда понесешь в мою ячейку бумаги из письменного стола, обязательно захвати с книжного шкафа вон ту жестяную коробку. Там все твои письма. Они непременно должны сохраниться, чтобы стать мне на исходе дней большим утешением.

Мы улыбнулись друг другу.

– Не возражаешь, милый, если я положу туда же и твои письма мне? – спросила я. – Это почти то же самое, что лежать в одной могиле.

– Не надо, Патрисия, – сказал он, имея в виду не письма.

– Прости, Ноэль. Все в порядке. У нас с тобой и без этого есть куда больше, чем многие люди отваживаются мечтать.

– Посиди у огня до моего возвращения и почитай свои письма. Уверен: они тебя не расстроят.

(Дорогой Ноэль. Он знал, что письма эти напомнят мне о веселых вечерах, которые мы проводили вместе. Это лучшее, что он для меня мог тогда сделать.)

Перед уходом он, засомневавшись, сказал:

– А в общем, не знаю. Может, лучше тебе почитать «Меркури»?[29]

– Нет, – ответила я. – Мне надо проверить, писала ли я хоть раз тебе, что ты самый лучший человек в мире.

Он ушел прощаться с людьми, а я заварила крепкий чай и, прежде чем приниматься за чтение своих писем ему, поднялась наверх (мы с Ноэлем уже почти год занимали квартиры в одном доме) и достала из ящика своего туалетного столика его письма ко мне. Тут же пришло ощущение: предложение отнести его письма вместе с моими в ячейку на самом деле весьма разумно. Я не хотела уничтожать письма Ноэля, но и не хотела, чтобы они были под рукой. Ведь иначе примусь вновь и вновь перечитывать их, как только мне станет без него одиноко, обнаруживая, возможно,