Линия иной судьбы 5 - Дмитрий Соловей

Да я, честно говоря, и не рвался в руководители. На кой мне эта головная боль с чужой проводкой и планами по капремонту? Мне бы со своей линией разобраться. К тому же у меня имелась куда более приземлённая причина держаться в тени. Вообще-то по всем документам я числился в НИИ обычным аспирантом. И вроде как должен был прилежно писать кандидатскую диссертацию. Эту тему я пока не поднимал и планировал вернуться к ней в сентябре.

Со всеми этими делами я упустил из виду, что бабушка с Маришкой всё ещё в Геленджике. Хорошо, что Васька прислал телеграмму. Мол, съездил за ними на машине, забрал в Краснодар, не волнуйся. Мне аж стыдно стало. Я не волновался по той простой причине, что банально забыл!

И тут же появился реальный повод для волнения, но уже со стороны родного правительства. В августе 1958 года вышло постановление ЦК КПСС «О запрещении содержания скота в личной собственности граждан, проживающих в городах и рабочих посёлках». Мало того, горсоветы сразу начали масштабные обходы частного сектора. Формально птица «скотом» не считалась, но на местах чиновники проявляли рвение, требуя ликвидировать и курятники, и свинарники, а также принудительно обрезали «излишки» приусадебных участков. В черте города теперь полагалось иметь не более шести соток. А у нас в Краснодаре — почти девять, да ещё и курятник имеется.

Вот честно, я в своём будущем не помнил о второй волне ограничений. Мне казалось, что Хрущёв один раз запретил держать скотину в городах, когда всех коров и свиней пустили на мясо. Но, оказывается, гайки начали закручивать повторно.

Недолго думая, я побежал на почту и отправил маме телеграмму: «Срочно оформите продажу времянки Василию». Землю в Союзе продавать было нельзя, она считалась государственной, а вот домик — можно, и к новому хозяину автоматически переходила часть двора. Думаю, это вполне верное решение. К времянке у нас пристроен курятник. Кур так и так придётся ликвидировать от греха подальше, зато по факту совладельцем участка станет посторонний человек. И к общей площади теперь не придерёшься: двор на два хозяина, какие тут излишки?

С Тоней мы тоже обсудили эту тему. Бедная девчонка была сама не своя. Оказалось, до их Бабушкина хрущёвские веяния долетели ещё быстрее. Там у её семьи, помимо огорода, тоже имелся курятник, дававший подспорье к зарплатам родителей, и теперь было совершенно непонятно, что с ним делать. Тоня чуть не плакала:

— Валентин, ну ладно Москва, где метро, асфальт, скотине не место. Но Бабушкин-то — это же, по сути, пригород,* частный сектор! Ну кому наши куры помешали⁈

Утешить её мне было особо нечем. Впрочем, долго сокрушаться о судьбе кур нам не дали. Яздовский объявил сбор и погрузку.

Мы с Тоней упаковывали наш спецгруз. Проверяли каждый шов на резервных комплектах полётных трусов, фасовали в герметичные банки запасы гидрогеля, укладывали рулоны полиэтиленовой плёнки, клей, медицинскую марлю и прочее. Егоров лично контролировал каждый ящик, опечатывая сургучом коробки с маркировкой «Биофизика. МНС Жериков».

Двадцать третьего августа прибыли на военный аэродром Чкаловский. Нас с Тоней, заспанных, с тяжёлыми баулами и ящиками специмущества, Егоров лично доставил к трапу серого военно-транспортного Ли-2. Около самолёта уже прохаживался полковник Яздовский в форме, поглядывая на часы.

В самолёте я мирно дремал, совершенно не переживая из-за полёта, чем вызвал искреннее недоумение у Тони. Она летела первый раз в жизни и, кажется, до смерти боялась. Спать в неудобном пассажирском кресле Ли-2 так же безмятежно, как это делал я, она точно не могла и испуганно вздрагивала при каждой воздушной яме.

Зато по прилёте меня самого накрыло удивление — от резкого перехода между относительно прохладной августовской Москвой и удушающей жарой полигона Капустин Яр. Астраханская степь в конце лета напоминала раскалённую сковороду: сухой, обжигающий ветер нёс тучи мелкой пыли, которая мгновенно забивалась в глаза, рот и под воротник рубашки.

С аэродрома нас сразу привезли к монтажно-испытательному корпусу. Это огромное здание из бетона и железа высилось прямо посреди бескрайней голой степи. Чуть дальше, на массивных стапелях, покоилась гигантская сигарообразная туша ракеты Р-5А. Невольно я застыл на месте с открытым ртом. Да и Тоня окончательно оторопела от масштабов происходящего.

Впрочем, долго любоваться ракетой нам не дали. Рядом внезапно вырос подтянутый сержант в сопровождении парочки бойцов.

— Товарищ младший научный сотрудник, что нести надо? — уточнил он.

Я спохватился и принялся показывать, какие именно из выгруженных ящиков со специмуществом мои, хотя краем глаза продолжал коситься на ракету. Огромная Р-5А вблизи выглядела внушительно. Вокруг неё, словно муравьи, суетились офицеры в технических комбинезонах и гражданские инженеры в белых халатах.

Мой начальник, полковник Яздовский, эмоционально спорил с местным полковником-ракетчиком. О чём именно шла речь, я не вникал — хватало своих забот. Мне бы все наши ящики куда-нибудь в уголок пристроить. Бойцов в качестве грузчиков выделили, а вот про конкретное место сказать забыли. Или предполагалось, что я сам должен его найти?

Подходить к распалённому Яздовскому я не спешил, терпеливо выжидая, пока он всласть наругается. И тут от группы военных, стоявших у хвостовой части ракеты, отделился один капитан. Он бодро направился к Яздовскому, на ходу расстёгивая планшет на ремне и явно собираясь о чём-то доложить. Но на полпути его взгляд случайно мазнул по моей фигуре.

Капитан замер как вкопанный. Его челюсть медленно поползла вниз, а глаза округлились от крайнего изумления. Надо сказать, со мной произошло ровно то же самое.

Пашка! Мой родной старший брат.

Ну надо же… Настоящий, классический, прямо-таки эталонный «рояль в кустах»! А Пашка ведь в своих редких весточках ни словом не обмолвился, что его куда-то перевели. Хотя письма от него в любом случае приходили с безликим обратным адресом закрытого «почтового ящика». Наверное, брат резонно рассудил: раз мы понятия не имели, чем именно он занимался в своём Тюра-Таме, то и говорить о другом секретном месте, куда его перевели, не имело никакого смысла.

И вот сейчас мой старший брат пребывал в состоянии глубочайшего, искреннего шока.

Ведь для него я был сугубо гражданским заучкой, тихим химиком-пищевиком, который просто удачно пристроился в аспирантуру в Москве. По вполне понятным причинам я тоже в письмах не распространялся, при каком именно ведомстве числюсь. И вдруг Пашка видит меня здесь, на сверхсекретном ракетном полигоне, да ещё и в компании самого полковника Яздовского — человека, перед которым местное начальство чуть ли не по струнке ходит!

Павел сделал над собой колоссальное усилие и, чётко