Слева Направо и Справа Налево - Дженнифер Линн Барнс

Ничего.

Через трещины в стенах маяка пробивается свет, а значит, уже наступило утро. Интересно, как давно она ушла? Но та зависимая часть меня, которая все время требует больше, больше, больше, даже она говорит: «Этого было достаточно». Если я был тем, в ком она нуждалась, если мне удалось заставить ее увидеть себя такой, какой вижу ее я, пусть даже всего на одну ночь…

Этого достаточно.

Я открываю дверь маяка. Хотя я не жду, что увижу Анну снаружи, – я прекрасно знаю, что она ушла, все равно осматриваю окрестности в поисках ее. Я огибаю маяк, направляясь к океану, – так, на всякий случай.

И неожиданно вижу ее.

Анна стоит у самого края обрыва, нависающего над каменистым пляжем. Шум волн, разбивающихся о берег, заглушает все, кроме завывания ветра. Ее лицо, поднятое к небу, освещено лучами утреннего солнца.

Я за всю свою жизнь не видел зрелища прекраснее.

Мне требуется несколько секунд и три неуверенных шага, чтобы понять, что она плачет.

Это из-за нас? Из-за меня? Но даже я не настолько эгоцентричен, чтобы поверить в это. Помимо меня у Анны есть и другие поводы для слез. Я не имею права лезть к ней в душу.

У ее матери обнаружили рак.

Ее сестра погибла.

Анне уже давно пора покинуть это место и порвать со всем, что удерживает ее здесь, включая меня, но почему-то она не может этого сделать.

Она оборачивается на звук моих шагов. У меня сжимается сердце, когда я вижу, как по ее щекам стекают дорожки слез.

– Хочешь меня убить, Анна Слева Направо и Справа Налево? – спрашиваю я и, чтобы у нее не возникло неправильных мыслей, большим пальцем стираю с ее лица слезинку.

Я не вынесу вида твоих слез.

– Я забираю свои слова назад.

Но речь не про мою клятву, ей я останусь верен до конца: она получит от меня все, что захочет. Все, что ей нужно. И сейчас ее нужно отвлечь.

– Ты просто отвратительна, когда плачешь. Мои нежные глаза не выдерживают этого жуткого зрелища.

– В тебе нет ни капли нежности, – парирует Анна.

– Лгунья, – тихим хриплым голосом отвечаю, потому что с ней я только и могу, что быть нежным. – Если это, – я стираю с ее щеки еще одну слезинку, – из-за меня…

Из-за нас. Из-за прошлой ночи…

– Не из-за тебя.

Я всматриваюсь в ее глаза.

– Значит, ты не хочешь говорить о…

– Верно.

Теперь Анна уже больше похожа на саму себя, и я понимаю, что должен позволить ей притворяться, будто ничего не было, если это то, чего ей так хочется, но не могу избавиться от мысли, что если я это сделаю, она может ошибочно поверить, что прошлая ночь не имела для меня никакого значения. Что она не имеет для меня никакого значения.

Этого никогда не случится.

Но вместо того чтобы признаться ей в своих чувствах, я выгибаю бровь и спрашиваю:

– Может, снова скажешь мне, какой я ужасный?

Я не жду, что она согласится. Скорее, поставит меня на место, причем с превеликим удовольствием.

– Я бы с радостью перечислила все твои недостатки, – вдруг говорит Анна. – Пункт за пунктом.

Мне бы очень хотелось, чтобы она перечислила все мои недостатки, пункт за пунктом.

– Но, – беспощадно продолжает Анна, – мне нужно отправляться на работу, а тебе – вернуться к Джексону. И ни разу не споткнуться на обратном пути!

Это не похоже на «никогда больше». Больше напоминает «не сейчас». Но я не могу позволить себе необоснованные надежды.

– Командирша!

Анна долго смотрит мне в глаза, и что-то на мгновение вспыхивает в них, словно пламя на ветру. Это не злость. Не раздражение. Не печаль. Не радость.

Что-то другое.

Анна делает вдох и выдох, а затем произносит два слова – всего два слова:

– Никаких сожалений.

Глава 23

Анна не жалеет обо мне. Она не жалеет о нас. О большем я не мог и мечтать. И я ничем этого не заслужил.

Мы возвращаемся к Джексону, но Анна уходит, а я остаюсь на улице, чтобы посидеть немного на солнышке. Дверь за моей спиной открывается. Я жду, когда Джексон рявкнет на меня и прикажет зайти в дом, чтобы меня никто не увидел, но вокруг нет ни души, и он опускается на землю рядом со мной и протягивает тарелку с фасолью.

– Яйца кончились? – поддеваю я его. Как давно он вернулся домой? Догадался ли, что нас с Анной не было всю ночь?

– Ешь свою фасоль, – отвечает Джексон, и на этот раз я делаю, как он велел. Спустя несколько секунд он уходит обратно в дом, возвращается с тарелкой для себя и снова садится рядом со мной.

Конечно, он все знает. Но мне остается только есть свою фасоль и радоваться, что его дробовика нигде не видно.

Через какое-то время раздается стук. Вилка Джексона падает на тарелку. Пальцы на его правой руке сводит судорогой. Нахмурившись, Джексон потирает ее левой рукой. Когда и эту руку начинает сводить, я, рискуя жизнью и собственными конечностями, отставляю тарелку в сторону и начинаю массировать его напряженные мышцы.

– Мне не нужна твоя помощь, – ворчит Джексон, но не отстраняется.

– Конечно, нет, – соглашаюсь я. Кожа у него грубая, покрытая шрамами. Суставы распухли. – Есть что-нибудь от этого?

– Анна принесла мне мазь. – Джексон сердито смотрит на меня. – Несносная девчонка.

Несносная девчонка. Несносный мальчишка. Мне вдруг вспоминается тот день, когда Джексон вытащил меня из океана.

– Это ты привел ее ко мне, да? Ты вытащил меня, привез сюда, а потом привел ко мне Анну, – тихо говорю я. Чтобы спасти меня.

Джексон убирает руки и снова берется за вилку. Целую минуту я просто наблюдаю, как он ест.

– Насчет прошлой ночи… – не знаю, зачем я это говорю, зачем собираюсь объяснять ему, почему нас с Анной не было дома всю ночь.

– Я ни черта не хочу слышать.

– Я был нужен ей. – И почему-то мне нужно, чтобы он это знал. Это я всегда нуждался в Анне, но прошлой ночью все было с точностью наоборот.

– Чертовы дети, – ворчит Джексон. – Вы ничего не знаете.

– Конкретно я или все, кому девятнадцать?

Девятнадцать. Я даже не задумывался о том, что знаю свой возраст, пока это слово не слетело с языка.

Джексон с грохотом ставит тарелку на землю.

– Мне было семнадцать, – угрюмо говорит он, глядя куда-то вдаль, – когда я повстречал Иден.

– Это мать Анны, – я даю Джексону еще один шанс сказать мне, что