Слева Направо и Справа Налево - Дженнифер Линн Барнс

я ошибаюсь, но он не спешит им воспользоваться.

– Она была на год старше меня. Из неблагополучной семьи. Выросла в тяжелых условиях. Я стал ее отдушиной, – Джексон качает головой, – но лишь на время.

Мне вдруг хочется рассказать ему о том, о чем поведала мне прошлой ночью Анна: у матери обнаружили рак. Но это не мое дело.

– Что с ней случилось? Мать Анны – чудовище.

– Она не всегда была такой. – Джексон несколько секунд молчит. – А может, и была. Тогда я этого не знал.

Совсем как я.

– А чего не знаю я? – Пора уже сорвать этот пластырь.

– Ты правда хочешь узнать ответ?

Нет. Не хочу. Но еще я не хочу признаваться ему в этом, поэтому говорю нечто совершенно иное, но не менее правдивое:

– Я люблю ее, – зачем я вообще говорю это ему? Потому что не могу сказать ей.

– Знаю. – Джексон продолжает смотреть вдаль. Я жду, что он снова скажет, что между мной и Анной ничего не может быть, но рыбак молчит.

– Она больше не ненавидит меня так, как раньше.

Джексон не сводит глаз с линии горизонта.

– Знаю.

Глава 24

Наступает ночь, и я даже не пытаюсь скрывать, как сильно жду Анну. А Джексон не пытается скрывать, что останется дома, только чтобы посмотреть, как я терзаюсь ожиданием. Как только снаружи раздается тихий звук шагов, я бросаюсь к металлической двери и открываю ее.

Анна смотрит на меня как ни в чем не бывало.

– Мы идем к маяку.

Это не вопрос. Мне приходится одернуть себя: под «маяком» она явно подразумевает путь через каменистый берег, мой новый изнурительный курс восстановления.

И все же сегодня она какая-то другая.

– Слушаю и повинуюсь, – говорю я, выходя в темноту.

Анна бросает на меня едкий взгляд.

– Любой, кто читал хотя бы одну сказку, знает, что этим словам нельзя доверять.

И тут она права. Я обхожу ее, несмотря на протесты своего тела.

– Хорошо, значит, я никогда не притворялся заслуживающим доверия.

Она подстраивается под темп моих шагов.

– А ты когда-нибудь притворялся?

Я не ожидал такого вопроса.

– Зачем ты это спрашиваешь?

– Ты превратил свои догадки о моей жизни в сказку. Может, мне просто интересно, какие сказки ты рассказываешь себе.

Анна интересуется мной! Этого почти – но не совсем – достаточно, чтобы забыть о своих снах. В тридевятом царстве, в тридесятом государстве была каменная комната. И голос. И лабиринт. Были пожар, вода и грязь. Была кость. Был нож в моей руке. И жил-был я, соучастник.

– Я притворяюсь все время. – Мое тело все настойчивее отказывается продолжать наш путь через скалы, но я не принимаю отказов.

– И сейчас ты тоже притворяешься?

– О да, – отвечаю я. Например, я притворяюсь, что не чувствую боли, что у меня ничего не болит. Я притворяюсь, что весь остальной мир перестал для меня существовать.

Я притворяюсь, что самое лучшее и ценное в моей жизни будет длиться вечно.

– Боишься сказать мне правду? – Это Анна-то просит меня не лгать ей? Ха-ха.

Может, я и правда боюсь. Может, ты пугаешь меня, Анна Слева Направо и Справа Налево.

– Прямо сейчас я притворяюсь, что, когда мы дойдем до маяка, с нами ничего не произойдет. – Я даю ей шанс отвергнуть меня.

Анне нужно лишь сказать, что это никакое не притворство. Что это правда. Что то, что случилось прошлой ночью, больше никогда не повторится. Я жду, когда она скажет это. Или нечто подобное.

Я жду. Жду. И жду. Но мы все продолжаем идти через камни к маяку.

– Я думаю, тебе очень больно, – наконец, говорит Анна, – но ты притворяешься, что это не так.

Я дал ей шанс, но она им не воспользовалась. И да, она права – мне чертовски больно.

– Признаю себя виновным, мадам. Ударение на последнем слове.

– Это палиндром, – Анна первой доходит до маяка и прижимает ладонь к осыпающейся каменной стене. Я кладу свою ладонь рядом – еще одна возможность отгородиться от меня, ясно и четко дать понять, что сегодня ни один из нас не откроет дверь маяка.

Я жду.

И жду.

И жду.

И тут рука Анны медленно скользит по камню и накрывает мою ладонь. Она ничего не говорит, я ничего не делаю. Только наслаждаюсь ощущением ее руки поверх своей. Ее кожи на моей коже. Мне достаточно и одной ночи. Достаточно того, что я был тем, кто ей нужен.

Я не могу позволить себе хотеть большего. Надеяться на большее. Свет – опасная вещь для того, кто, как я, провел столько времени во мраке.

– Прошлой ночью ты не снял рубашку, – говорит Анна, и ее рука неуверенно поднимается к моей груди.

– Я хочу притвориться, что это приглашение.

– Может, это оно и есть?

Я сглатываю.

– «Может» и «да» – разные вещи. Без «да» я не буду даже надеяться.

Анна осторожно опускает ладонь на мою грудь, и я знаю, что сейчас она думает о моих шрамах. Под моей рубашкой нет ничего, чего бы она еще не видела, ее руки бесчисленное множество раз уже касались меня там.

Но сейчас все иначе.

Это другое.

– Покажешь мне? – спрашивает она, убирает руку с моей груди, открывает дверь маяка, и через секунду мы уже внутри.

В темноте я снимаю с себя рубашку и бросаю ее на пол. Анна протягивает обе руки, чтобы коснуться моих шрамов. Мои ожоги уже зажили настолько, насколько это вообще возможно, и несмотря на то, что исцеляющие руки Анны были первыми, что я узнал о ней, сейчас их прикосновение ощущается совершенно по-другому.

Прошлой ночью было только желание. Прошлой ночью была только потребность друг в друге. Но сегодня я тону в ее нежности. Ее пальцы медленно исследуют мои шрамы и здоровую кожу вокруг них.

– Это та часть, когда мы притворяемся, что я не чудовище?

Рука Анны замирает.

– Ты и правда так думаешь?

Что я чудовище? Да, я так думаю, хотя сам не до конца понимаю почему и поэтому не смогу ей объяснить. Вслух же я говорю:

– У меня нет привычки врать.

– Может, у меня тоже. У меня тоже больше нет такой привычки. – Пальцы Анны продолжают легкими касаниями скользить по моей груди. – И может, шрамы – это всего лишь символ того, что ты выжил.

Ее рука поднимается к моему лицу, и тут на смену надежде приходит нечто куда более опасное.

У меня появляется вера. В нее. Во все это. В нас.

Я по-прежнему не