Наемник - Алекс Гор

им — здесь, посреди гибнущего корабля, — и был уверен, что никто и никогда не узнает, что он сказал дочери главы клана в её последний час.

— Он придёт? — тихо спросил Ольт.

— Нет. — Севиль открыла глаза и проверила заряд легкого плазменного пистолета. — Не придёт.

Больше она о нём не думала, сосредоточившись на попытке продержаться.

Потом снова пришли пираты. На этот раз — больше. Шестеро. В тяжёлой броне. С плазмоганом.

Ольт погиб первым. Его сожгли плазменным зарядом на пороге секции, и он упал, так и не выпустив из рук свой лабораторный резак.

Севиль отступила внутрь. К изолятору. Встала спиной к прозрачной стене, за которой стоял сибурианец. И продолжала стрелять.

Лакин видел всё. Каждое мгновение. Он стоял по ту сторону бронестекла, с разбитыми в кровь костяшками, и смотрел, как она стреляет. Как падает первый пират. Как второй успевает уйти за опрокинутый лабораторный стол. Как третий вскидывает плазмоган. Как вспыхивает белое пламя.

Севиль не закричала. Её отбросило к стене изолятора, прямо на стекло, — так, что их лица на мгновение оказались почти рядом, разделённые лишь поверхностью камеры и прозрачным пластиком её не предназначенного для боевых действий шлема. Лакин видел её глаза. Янтарные. Широко распахнутые. В них не было страха. Только какое-то странное, почти удивлённое спокойствие.

Она сползла по стеклу вниз. Оставив на нём длинный тёмный след.

И в этот момент Лакин почувствовал её. В последний раз. Лёгкое, почти неуловимое давление в затылке. Не цепкое, не изучающее, как раньше. Мягкое. Тёплое. Как прикосновение руки.

«Постарайся выжить», — сказало оно.

А потом исчезло. Навсегда.

* * *

Пираты вошли в научную секцию через минуту.

Их было четверо — те, кто уцелел из шестёрки: одного Севиль убила, ещё одного ранила, и его, по новому приказу, оставили запертым в соседнем отсеке. Тяжёлые скафандры, исцарапанные, забрызганные кровью разных цветов, с выжженными подпалинами на броне. Двое — с плазмоганами, двое — с кинетическими стволами. Они двигались осторожно, плотно, спина к спине, держа под прицелом каждый угол, каждую дверь, каждую вентиляционную решётку. Научились на собственном опыте, понял Лакин.

Один из них — высокий, массивный, с алой полосой на наплечнике — видимо старший группы, — остановился над телом Севиль. Пнул его носком ботинка. Тело не шевельнулось.

Потом он поднял голову и посмотрел на изолятор.

На сибурианца за прозрачной стеной.

Лакин стоял неподвижно. Без брони. Без оружия. В тонком больничном комбинезоне, с разбитыми в кровь руками, и смотрел на пирата. Прямо в его визор.

Старший отдал приказание, и один из бойцов с кинетическим стволом подошёл к панели управления шлюзом изолятора, несколько секунд колдовал над ней, а потом с силой ударил прикладом. Что-то заискрило, щёлкнуло, — и бронированная дверь медленно поползла в сторону.

Старший шагнул внутрь, поднял свой плазмоган и направил его в грудь сибурианцу.

Лакин не отступил. Не поднял рук. Не попросил пощады. Он стоял и смотрел.

— Стой, Ирг.

Голос прозвучал из-за спины пирата. Негромкий, низкий, ровный. На галактусе — но с каким-то странным, едва уловимым акцентом.

Четвёртый пират — тот, что до сих пор стоял у входа в секцию, прикрывая остальных, — медленно подошёл к стеклянной клетке. Он был ниже своего командира, но чуть шире в плечах, и двигался немного иначе, чем остальные. Боец остановился рядом со старшим и положил руку в бронированной перчатке на ствол его плазмогана. И мягко, но настойчиво опустил его вниз.

— Не трогай его, — сказал он. — Возьмем его живым. Рабы всегда пригодятся.

— Мне не нравится, как он смотрит, — буркнул старший. — Да и он без скафандра, а значит тоже станет таким, как эти.

— Мне тоже. — Пират чуть повернул голову к сибурианцу. — Но ты его не тронешь, Ирг. Он пойдёт со мной. Если начнет превращаться, пристрелим его. Но я почему-то уверен, что такие как он могут справиться с любой заразой.

Старший долго молчал. Потом что-то пробормотал едва слышно, отступил на шаг и опустил плазмоган.

— Задолбал ты со своими байками про родную планету. Добро, но теперь я тебе ничего не должен, и с Мадеком будешь решать сам.

— Разумеется, — ухмыльнулся незнакомец.

Пират повернулся к Лакину. Шагнул ближе. И Лакин наконец смог рассмотреть его лицо сквозь прозрачный визор шлема.

Серое. Такое же серое, как у него самого. Резкие, будто вырубленные из камня черты. Глубокие, тёмные глаза, привыкшие к сумеркам болот, с веками, которые практически постоянно находились в движении. И на левой скуле — очень характерный рисунок из тонких контрастных линий, складывающихся в знакомый узор.

Сибурианец.

Лакин смотрел на него, не в силах произнести ни слова.

Пират тоже смотрел на него — долго, внимательно, с каким-то непонятным, нечитаемым выражением. Потом медленно, очень медленно, произнёс несколько слов. Не на галактусе. На языке Сибура, которого Лакин не слышал уже очень долго.

— Ты далеко забрался от болот, брат.

А потом поднял станнер, который до сих пор держал в другой руке, и выстрелил ему в грудь.

* * *

Дохля начал меняться прямо там, в щели, в которую он забился после ранения. Сначала появился жар. Не тот, от которого бросает в пот, а совсем иной — шедший изнутри, из самых костей, будто кто-то развёл костёр у него под рёбрами и теперь методично подбрасывал в него дрова. Потом — настал черед боли. Полукровка думал, что знает о ней всё. Его били столько, сколько он себя помнил, — ногами, кулаками, ботинками скафандров, лицом о палубу. Но это было совсем другое. Болело всё сразу, каждая клетка, каждый сустав, будто тело решило вывернуться наизнанку.

Он не был дураком и понял, что происходит. Не мог не понять. Вся команда «Рейвара» несколько недель только и говорила, что о научной станции в астероиде, о тварях, о боевых товарищах, которые переставали быть собой и которых приходилось сжигать заживо. Он слушал эти разговоры в столовой, вытирая столы и надраивая палубу. Слушал — и не верил до конца. Теперь верить уже было не нужно.

Кости росли. Он слышал, как они трещат, вытягиваясь, — сухо, страшно, как ломается лёд. Пальцы удлинялись, и ногти на них темнели, твердели, загибались, становясь чем-то другим. Кожа, тонкая, зеленоватая, всю жизнь вызывавшая у соплеменников лишь брезгливость, натягивалась, грубела и, наконец, пошла плотными, тёмными, отливающими влажным блеском пластинами.

А потом пришёл голод. Это странное чувство накрыло