Наемник - Алекс Гор

схватил его за воротник перешитого комбинезона и с силой развернул, подставляя под удар колена в живот. Дохля согнулся пополам, из его горла вырвался хриплый, задушенный стон, после чего он повалился на палубу, судорожно хватая ртом воздух.

— Слабак, — презрительно бросил Кром, отступая на шаг, чтобы дать месту третьему. — Даже попытаться сопротивляться не хочешь.

Ан Дар шагнул вперёд, наклонился и, схватив полукровку за короткие, неопрятные волосы, рывком поднял его голову.

— Скажи мне, кто твой отец, полукровка.

— У меня… нет отца, — прохрипел Дохля, из носа которого уже текла кровь, окрашивая алым губы и подбородок.

— Правильный ответ, — одобрительно кивнул гахарец и с силой впечатал его лицо обратно в металл палубы. Раздался хруст, и паренек захлебнулся собственной кровью, попытавшись вдохнуть.

— Хватит, — процедил Кром, впрочем, без особого сочувствия в голосе, скорее из практических соображений. — Если он сдохнет, кто-то другой будет вылизывать эти коридоры, и лично я этого делать не собираюсь. Ему разрешили жить, и лучше пусть так и будет.

— Ты вечно всё портишь своими нравоучениями, — с досадой отмахнулся Ан, но всё же отступил на шаг, не сдерживаясь напоследок от короткого, но злого удара ногой в бок распластанного на палубе недомерка. Дохля дёрнулся всем телом и застыл, лишь мелко подрагивая, из его разбитого носа продолжала тонкой струйкой сочиться кровь, растекаясь по грязному металлу. Он боялся даже шелохнуться, потому что в таком случае избиение могло бы продолжиться, как не мог и попросить пощады, тут уже на горло железной ногой наступала собственная гордость.

Второй наемник, всё это время молчавший, презрительно фыркнул и, подойдя к клетке, обратился к пленнику — впервые за всё время с тем самым лёгким рычащим акцентом, свойственным гахарскому произношению галактуса:

— А ты что скажешь, дикарь? Нравится представление?

Лакин, наконец сев, невозмутимо посмотрел на говорившего.

— Вы бьёте того, кто не может ответить. Много ли в этом чести? На мой взгляд — это дурная добыча.

Троица замерла на секунду, а затем разразилась дружным смехом.

— Слышал, слышал я про тебя, — отозвался Кром, поворачиваясь к клетке. — Убил какого-то жирного аристократа, победил андроида, а теперь ещё и о чести рассуждаешь. Хочу посмотреть на тебя в деле, быть может, испытание с тобой в качестве мяса окажется забавнее, чем я думал.

— Я не рассуждаю о чести, — спокойно поправил его сибурианец. — Я просто говорю то, что вижу. Как назвать сильного, который бьёт того, кто слабее и не может дать отпор. Это что угодно, но не сила.

Лицо Ан Дара помрачнело, и он сделал шаг к решётке, по всей вероятности намереваясь проучить говорливого пленника, однако Кром, видимо обладающий более развитым интеллектом удержал его за плечо.

— Не трогай его. Джар решил, что этот ксенос останется жив до испытания. Хочешь получить нагоняй от главы — вперёд, но я в этом участвовать не буду.

Мощный гахарец зло сплюнул, смерил Лакина долгим пронзительным взглядом, не предвещавшим тому ничего хорошего, а затем развернулся и первым направился к выходу. Его собрат коротко кивнул сибурианцу — не то с уважением, не то с презрением, сложно было сказать точно — и последовал за ним, увлекая с собой и второго воина, который играючи подхватил с палубы оброненную полукровкой бухту кабеля, закинул ее на плечо и двинулся следом. Дохля остался лежать на палубе один, тяжело, прерывисто дыша, и лишь спустя несколько минут, когда шаги наемников окончательно стихли в глубине корабля, он с трудом перевернулся на бок и закашлялся, выплёвывая на металл сгустки крови и слюны.

Стакс долго смотрел на него сквозь прутья, не произнося ни слова. Что-то в этой сцене неприятно резонировало с его собственным прошлым — с той детской беспомощностью, когда он остался один на один с суровым нравом планеты после гибели отца, которую он сам когда-то поклялся никогда больше не испытывать. В принципе и помочь-то он всё равно не мог, да и не был уверен, что хотел бы, вспоминая собственное унижение от рук этого же паренька всего пару дней назад. Поэтому он просто молча наблюдал, как Дохля, дрожа и морщась от боли, медленно поднимается на ноги, цепляясь за переборку, подхватывает брошенное ведро и, пошатываясь, уходит прочь, так и не взглянув в сторону клетки.

Вечером того же дня, когда зеленокожий полугахарец в очередной раз явился чтобы выполнить так и не сделанную им сегодня работу — на этот раз молча, без единого слова, — Лакин, повинуясь скорее любопытству, чем состраданию, снова решил заговорить первым.

— Больно? — спросил он, наблюдая, как паренёк, морщась, опускается на колени возле дальнего угла трюма, стараясь при этом лишний раз не нагружать отбитые не в меру агрессивными соплеменниками ребра.

Дохля вздрогнул, будто не ожидал услышать голос из клетки, а затем зыркнул на пленника исподлобья — взгляд был другой, не тот, что раньше. Прежняя открытая, почти детская злоба куда-то исчезла, уступив место чему-то более холодному и расчётливому. У паренька буквально на лбу было написано, что он ненавидит пленника теперь еще и за то, что тот стал свидетелем его избиения.

— Тебе-то что с этого? — сипло выдавил он, и в горле у него что-то неприятно захрипело — видимо, удар в живот не прошёл даром. — Радуешься? Весело тебе?

— Не особо, — честно признался Лакин. — Просто вижу: тебя бьют все, кому не лень, а ты продолжаешь ползать и мыть за ними палубу. На Сибуре, откуда я родом, таких либо ломают полностью, либо они в конце концов огрызаются так, что об этом начинают помнить.

— Тебе не понять, что такое жить здесь, — мрачно процедил полукровка, с трудом поднимаясь на ноги и хватаясь за ведро. — Ты пришёл и уйдёшь — тебя ждет испытание, а после него утилизатор. А я останусь. Мне с ними жить.

— Тогда зачем цепляться за то, чтобы стать одним из них? Раз они с тобой так поступают?

Дохля замер на мгновение, и что-то мелькнуло в его узких, покрасневших от боли глазах — короткая вспышка ярости, которую он тут же придушил усилием воли, слишком хорошо натренированным за годы унижений и попыток выжить.

— Заткнись, — бросил он тихо, без прежнего визга, и в этой новой, спокойной злости было что-то куда более пугающее, чем в старой. — Просто заткнись, ксенос. Ты мне не друг, и никогда