Наемник - Алекс Гор

пустоту перед собой, туда, где мгновение назад стоял противник.

Толпа замерла в напряжённой, почти благоговейной тишине. Никто не мог поверить в то, что он видит, однако факты вещь непреложная.

Лакин, воспользовавшись этим замешательством противника, зашёл гахарцу за спину — движение далось ему с трудом, каждый мускул отзывался болью, а вывихнутая кисть пульсировала в такт ударам его сердца, — и, собрав последние силы, коротко ударил локтем точно в основание черепа противника, туда, где шея переходит в затылок.

Раздался глухой, влажный хруст. Карт Янгу дёрнулся всем телом — судорожно, конвульсивно, — а затем осел на палубу бесформенной, обмякшей массой. Из уголков его безжизненного рта продолжала медленно вытекать уже подсыхающая розовая пена, смешиваясь с тёмной кровью из выколотых сибурианцем глаз.

Лётная палуба окончательно погрузилась в мёртвую тишину.

* * *

Это безмолвие продержалось лишь несколько мгновений, а затем раздался звук хлопанья в ладони, это глава клана выражал таким образом свое мнение о поединке. Следом вся эта толпа, окружавшая смертельно уставшего серокожего ксеноса взорвалась многоголосым ревом — но на этот раз в этих криках уже не было прежнего азарта. Опытные воины, стоявшие в первых рядах, — те самые, кто десятки раз видел настоящие ритуальные схватки и прекрасно знал, как должен выглядеть честный бой, — начали переглядываться, а затем и вслух возмущённо заговорили, указывая на всё ещё сочащуюся из мёртвого рта розовую пену.

— Стимулятор!

— Я «Предел» с первого взгляда узнаю!

— Он принял стимулятор прямо во время испытания! — прогремел наконец зычный голос немолодого воина с посеребрёнными сединой висками, стоявшего неподалёку от трона Джара. — Это запрещено нашими традициями, вождь! Испытание проходят голыми руками, а не с химией в крови!

— Батал наверняка об этом знал, — подхватил другой голос из толпы, куда более язвительный. — Кто ещё мог снабдить своего сына подобным препаратом? Пусть ответит за сына!

Батал Янгу, стоявший на почетном месте неподалёку от границы освобождённого пространства, побледнел так стремительно, что двухцветный узор на его лице сделался почти незаметным на фоне враз посеревшей кожи. Он не бросился вперёд, не закричал, не стал искать оправданий, — казалось, вся ярость, всё горе, отпущенные ему судьбой на подобные случаи, были исчерпаны без остатка. Он лишь некоторое время тяжело смотрел на бесформенное, залитое кровью и розовой пеной тело своего единственного сына, а затем произнёс, обращаясь к ближайшим воинам голосом, лишённым всякого выражения:

— Выбросьте этот недостойный клана мусор в утилизатор. Он больше не мой сын.

Никто не решился ему возразить — по гахарским меркам подобные слова считались достаточным наказанием самому себе, куда более суровым, чем что-либо другое. Батал развернулся и, ни на кого не глядя, покинул лётную палубу, ссутулив некогда гордые, широкие плечи, а несколько воинов молча подхватили тело Карта и потащили прочь, в направлении, противоположном тому, куда удалился его отец.

Лакин стоял посреди освобождённого для боя пространства, покачиваясь от изнеможения, — левая нога, на которую пришёлся один из особенно тяжёлых ударов ближе к концу схватки, отзывалась острой, стреляющей болью при каждой попытке перенести на неё вес, а колено, судя по ощущениям, было повреждено куда серьёзнее прочих ран. Лицо превратилось в кровавую маску из-за разбитого носа и рассечённой брови, плечо горело огнём в том месте, где пришёлся один из усиленных стимулятором ударов, а вывихнутый палец левой руки торчал под неестественным углом.

— Джар Гару, — произнёс он, и голос его, хриплый от усталости и боли, всё же прозвучал достаточно твёрдо, чтобы быть услышанным сквозь затихающий гул толпы. — Я победил. Ты обещал мне жизнь. И место в клане.

Вождь поднялся со своего трона медленно, и по его тяжёлому, застывшему лицу трудно было прочитать хоть что-то определённое — то ли гнев из-за позора, обрушившегося на его клан по вине одного из самых некогда достойных родов, то ли невольное уважение к чужаку, вышедшему живым из испытания, изначально задуманного как его изощренная казнь.

— Ты победил, Лакин Стакс, — наконец произнёс он, и в этих словах прозвучало столько сдержанной, тщательно контролируемой злости, что стоявшие поблизости воины невольно подались назад. — Мы все видели это.

Он замолчал на мгновение, обводя суровым взглядом притихшую толпу, а затем произнёс уже громче, так, чтобы услышали все:

— Но слово вождя нерушимо. Чужак заработал свое право на жизнь, вырезав гнилое мясо. Я принимаю его в клан!

Толпа отозвалась неровным, разрозненным гулом — часть воинов одобрительно закивала, признавая правоту и силу слова своего предводителя, но нашлись и такие, кто явно не разделял этого решения.

— Отведите его в медицинский отсек, — коротко приказал вождь, махнув рукой в сторону покачивающегося от изнеможения Лакина. — И проследите, чтобы на этот раз никто не решил закончить то, что не удалось Карту. Теперь он наш брат.

* * *

Севиль наблюдала за исходом схватки со своего места позади трона отца, и на протяжении всего боя в её сознании крепло то же тревожное чувство, что зародилось ещё накануне вечером, в коридоре у тренировочного отсека. Она не смогла прочитать разум Батала напрямую — тот слишком хорошо умел закрываться, — но по мере того, как схватка приближалась к своей неотвратимой развязке, она всё отчётливее улавливала исходящие от него волны тщательно скрываемого напряжения, куда более острого, чем допустимо для отца, уверенного в победе сына.

Когда Карт раскусил спрятанную во рту капсулу, Севиль не почувствовала удивления — лишь горькое, холодное подтверждение собственных подозрений. Она перевела взгляд на Батала, стоявшего среди зрителей, и на краткий миг, прежде чем он вновь захлопнул границы собственного сознания, уловила отголосок чистого, животного отчаяния — не за судьбу сына, а за собственное будущее, за имя рода, которое он готов был спасать любой ценой. Видящая поняла, что этот немолодой воин не знал о том, что задумал его отпрыск и сейчас осознал, что все его надежды, связанные с этим крепким парнем, рухнули в один миг. Ведь даже если Карт победит, никто не признает его братом, и тогда его все равно придется убить, только уже самому отцу.

Девушка молча прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, то на её миловидном лице можно было прочитать лишь изумление от только что увиденного на ритуальной площадке. Она ничего не сказала — ни отцу, ни кому-либо ещё. Подобное знание, тщательно спрятанное до нужного часа, стоило куда больше, чем сиюминутное удовлетворение желания поделиться с отцом своими наблюдениями.