Слева Направо и Справа Налево - Дженнифер Линн Барнс

что она бы меня поддержала.

Я мысленно уточнила: «Поддержала в моем желании надрать задницу этому мажору в его же игре».

За два хода я могла бы переделать «A» в «V» или «H», но толку-то? Шестеренки в моей голове стали вращаться быстрее. На то, чтобы превратить «A» в «W», ушло бы три хода, а значит, слово «sew»[13] отпадало. «A» в «N» можно переделать за два, но я не знала, существует ли слово «sen».

– Часики тикают, Анна Слева Направо и Справа Налево.

И тут на меня словно снизошло озарение.

– Ты говорил, что линии можно перемещать, убирать или добавлять.

Лицо Гарри сохраняло прежнее бесстрастное выражение, но я чувствовала: он уже понял, что проиграл.

Добавить «L» в конце заняло два хода. Как и букву «T». Получились два слова: «seal»[14] и «seat»[15].

– Пять слов, и ты не использовала «sex», – Гарри усмехнулся. – Я впечатлен!

Я выразительно посмотрела на него.

– А я нет. – Я встала. – Поднимайся!

Я верну ему способность ходить, даже если это убьет меня.

Глава 23

Когда Гарри смог сделать пять шагов без посторонней помощи, у нас закончилась бумага. На следующий день он нарисовал круг на тыльной стороне моей ладони.

– Тебе что, жизнь не дорога? – мрачно сказала я.

– Брось, Анна-Одинаково с начала и с конца. Ты же знаешь, что нет, – он произнес эти слова легко, с насмешкой, но в них была доля правды. Чаще всего он был для меня Гарри, но временами я слышала в его голосе интонации Тоби, и от этого никуда не деться. Я была уверена, что воспоминания еще не вернулись к нему, но с каждым днем все больше убеждалась в том, что он ощущает тьму, таящуюся в его прошлом.

Мне не давали покоя тревожные мысли о том, что это за тьма, какие секреты запечатаны в его утерянных воспоминаниях. И тогда я думала о том, как он умолял меня позволить ему умереть. Я приложила все силы, чтобы этого не случилось. Он выжил. Он шел на поправку.

И он был самой настоящей занозой в заднице.

– Если ты собираешься мучить меня, не-медсестра Анна, или, что еще хуже, пытаться мотивировать, то дай хотя бы закончить вот с этим, – он кивнул на мою руку.

Я посмотрела на идеальную окружность. Как ему это удалось?

– Не хочу даже знать, что ты рисуешь.

Гарри самодовольно ухмыльнулся. Эта усмешка словно говорила: «В этой игре будет только один победитель, и это не ты».

– Неужели, Lügnerin[16]?

Я не знала языка, на котором он говорил, но смысл поняла точно, и Гарри был прав: я лгунья. День за днем, снова и снова я возвращалась в эту лачугу и притворялась, будто это не он убил мою сестру. Иногда я даже сама начинала в это верить.

– Один час, – безапелляционным тоном объявила я. – Полный час изнурительных упражнений. Тогда я позволю тебе закончить свою мазню.

– Ты меня совсем не щадишь, – и опять эта его кривая усмешка.

– Я тебя ненавижу и хочу, чтобы ты исчез из моей жизни раз и навсегда, – ответила я. – Мы договорились?

Он потянулся к моей руке.

– О да.

Гарри нарисовал над кругом букву «W». Ручка щекотала мою кожу, а вот прикосновение его руки обжигало, словно огнем.

«Ненавижу тебя», – думала я, пока он писал следующую букву.

Я ненавижу тебя.

Ненавижу тебя.

Ненавижу.

Еще совсем недавно эти слова были наполнены жгучей злостью, теперь же превратились в тихий шепот, но я цеплялась за них, как за спасательный круг, буква за буквой, секунда за секундой, прикосновение за прикосновением.

Гарри закончил и надел колпачок на ручку. Я скользнула взглядом по его рукам, освободившимся от бинтов. Ожоги второй степени почти зажили, шрамы от них будут почти незаметны.

А вот его грудь – другое дело.

– Двадцать букв. – Я опустила глаза на свою руку. – Даже спрашивать не буду, что они означают.

– Вот и славно! – Гарри поднялся с матраса, чтобы выполнить свою часть уговора. – Потому что я бы все равно тебе не сказал.

Глава 24

Той же ночью, лежа в своей постели, я взялась читать пересказ «Красавицы и Чудовища».

Заколдованный замок. Украденная заводная роза. Проклятие. Но Чудовище то и дело отвлекало меня от чтения. Эта его привычка грубо отталкивать людей. Его гордыня, столь же нерушимая, как и его проклятие. А еще он знал, кто он такой, знал, что любовь к нему может уничтожить ее, если она все-таки окажется той единственной.

Когда я с силой захлопнула книгу, в голове зазвучал голос Гарри.

«А ты веришь в сказки, Анна Слева Направо и Справа Налево?»

Нет, я не верила в сказки. Я легла на спину и закрыла глаза в надежде уснуть, но мои упрямые веки снова распахнулись. Черт возьми. Я посмотрела на свою руку.

И начала с той же буквы, что и Гарри, – с «W».

– W, Y, I, E, H… – бормотала я. Получилось очень похоже на «why»[17]. Но потом вышло «noc» и «nuh».

Белиберда какая-то. Глядя на буквы, я выискивала слова-палиндромы. Три «N», три «H», по две «E», «U», «W» и «Y».

«Nun». «Ewe». «Eye»[18].

Перед глазами возникло лицо Гарри, его губы кривились в усмешке. От того, каким ярким вышел этот образ, я разозлилась еще больше. Нет! Я не собиралась больше тратить время на его дурацкие игры.

Хватит с меня.

Однако на следующий день, в больнице, во время обеденного перерыва я заново обвела ручкой круг и буквы, которые уже начали стираться – мне слишком часто приходилось мыть руки.

«W», «Y», «I», «E», «H», «N», «O», «C»…

Меня уже начинало подбешивать то, что я запомнила всю последовательность букв, а вот то, что мне до сих пор не удалось решить эту головоломку, выводило из себя по-настоящему.

– Хочешь подсказку?

Я свирепо посмотрела на Гарри, который нагло ухмылялся мне.

– Нет, значит, – он подмигнул мне, а я закончила перевязывать ожоги на его груди. – А я так надеялся, что ты оценишь мое великодушие. Видишь, я даже не злорадствую?

– Злорадствуешь, еще как.

После перевязки мне всегда требовалась пара секунд, чтобы перестать думать об ожогах на его груди, на месте которых через какое-то время появятся уродливые рубцы. Порой мне казалась, что это я оставила ему эти шрамы.

Я отдала ему больше, чем следовало, хотя