Красный священник - Е. Юань

— … — Трейси судорожно приоткрыла рот, но в итоге лишь вздохнула и со сложной улыбкой ответила: — Признаю, только что я пыталась разжалобить тебя. Каждый жаждет жить, разве это неправильно? Впрочем, я не сказала ни слова лжи, всё это — мой реальный жизненный опыт.

Перестав сгущать краски вокруг своих страданий и печали, она выдержала короткую паузу и сказала:

— Прежде чем ты убьешь меня, я хочу задать один вопрос, который не поставит тебя в тупик.

— Какой? — спросил Клейн, глядя на стоящую напротив Ведьму.

Трейси немного помялась и наконец выдавила:

— В прошлый раз, когда ты пришел убить меня, Илэн знала об этом?

Клейн помолчал секунду и ответил:

— Она не знала, что именно произойдет.

Лицо Трейси вмиг озарилось робким светом:

— Правда?

Не дожидаясь ответа Германа Воробья, она с крайне сложным выражением на лице добавила:

— Прежде чем я умру, могу ли я просить тебя еще об одном одолжении? Если ты снова встретишь Илэн, передай ей, что я чувствую вину за всё, что было в прошлом, но ни о чем не жалею.

Сказав это, Трейси попыталась покачать головой, но кристальный лед и незримая паутина намертво сковали её, не дав даже пошевелиться.

Она лишь самоиронично усмехнулась:

— Забудь, нет нужды ей это говорить, пусть всё остается как есть.

— Можешь приступать.

Сказав это, Трейси закрыла глаза.

Прождав несколько секунд, она так и не почувствовала ожидаемой боли, а вместо этого услышала низкий голос Германа Воробья:

— Скажи: «Пусть никто меня не тревожит».

…Трейси впала в искреннее недоумение, её сердце наполнилось непониманием, а на лице отразилась полная растерянность.

Впрочем, раз уж она всё равно стояла на пороге смерти, цепляться за такие мелочи не было смысла; не раздумывая долго, она разомкнула губы:

— Пусть никто меня не тревожит.

Едва она произнесла эти слова, как тот же самый голос раскатистым эхом ударил по всей «Черной Смерти», зазвучав куда громче.

У пиратов это не вызвало никаких подозрений. Словно повинуясь какому-то странному правилу, они инстинктивно стали обходить капитанскую каюту стороной, продолжая заниматься своими делами.

Капитан велела её не беспокоить, значит, в это время они к ней не сунутся!

Синхронно с этим Трейси увидела, как Герман Воробей снял цилиндр, прижал его к груди и слегка поклонился ей, словно прощаясь.

Затем она почувствовала себя полностью отрезанной от всего мира; вокруг воцарилась абсолютная тишина, и даже этот безумный авантюрист куда-то исчез.

Она получила желаемую обстановку, в которой её «не потревожат».

«Раздувание» и «Искажение» Пути «Адвоката»!

Слой льда на теле Трейси начал таять, но незримая паутина по-прежнему крепко держала её, не позволяя совершить ни малейшего движения, даже изменить центр тяжести было невозможно.

Поэтому ей оставалось лишь стоять там, словно живой восковой фигуре.

«Он не убил меня…» — Трейси ошеломленно смотрела вперед, на короткое мгновение отказываясь верить в происходящее.

Она не думала, что Герман Воробей проявил жалость. Этот безумный авантюрист убил множество пиратов и никогда не давал слабину, а Трейси, хоть и считала себя нетипичной Ведьмой, не совершавшей традиционных демонических дел, будучи пиратом, не могла не творить зла. Будь то работорговля или грабеж кораблей, у нее за плечами был колоссальный опыт.

В то же время Трейси не считала, что Герман Воробей купился на её красоту и биографию, воспылав к ней страстью, ведь его взгляд был ледяным, как при взгляде на мертвеца.

«Наверняка есть иные причины…» — мысли Трейси неслись вскачь, связывая воедино все зацепки, и она быстро пришла к выводу: «Должно быть, всё дело в моих кровных узах с матерью. Ведьмы сильны в проклятиях, и стоит мне умереть, как мать мгновенно это почует, поймет, что дело пахнет керосином, и скроется. В таком случае дальнейшие действия Германа Воробья лишатся цели, поэтому он и оставил меня в живых, но лишил связи с внешним миром… Выходит, увенчается ли его охота на мать успехом или нет, он вполне может вернуться, чтобы добить меня… А если я хочу выжить, мне нужно успеть спастись до этого момента».

В глубине души Трейси не питала к своей матери, Катарине, особо глубоких чувств. Эта «Нестареющая Демонесса» прожила на свете уже достаточно долго, и львиную долю этого времени поддерживала молодость духа через интрижки с юношами. Что же до детей, которых она рожала под мимолетный каприз, к ним она вспыхивала страстью лишь на короткий срок, оставаясь холодной и равнодушной всё остальное время.

Впрочем, по мере взросления Трейси стала удостаиваться от Катарины оценок, что становится всё больше похожей на неё саму в прошлом. А потому пиратка получила куда больше материнской заботы и покровительства.

Вот только Трейси подобное внимание было совершенно ни к чему. Именно оно привело к тому, что она лишилась своего изначального пола, оказавшись в пучине нескончаемых мучений, от которых было не избавиться.

«Фух… И пусть я люто ненавижу её, виню её во всем, я всё равно бессознательно продолжаю зависеть от неё, отчаянно жаждая, чтобы она хоть немного больше считалась с моим мнением… Искренне уповаю… уповаю, что ей удастся ускользнуть от Германа Воробья…» — Трейси вновь забилась в путах, отчаянно силясь сбросить с себя оковы оцепенения.

С одной стороны, ею двигал инстинкт самосохранения, а с другой — отчаянная жажда как можно скорее предупредить мать, чтобы та держала ухо востро с Германом Воробьем!

Разумеется, Трейси брали легкие сомнения: а по зубам ли Герману Воробью, который, судя по всему, вскарабкался на четвертую Последовательность совсем недавно, вообще навредить её матери — той самой Ведьме, пережившей Четвертую Эпоху и гордо носящей титул «Нестареющей»? Однако обольщаться она благоразумно не стала. Как-никак, у этого авантюриста имелся могущественный покровитель — тот самый «Консул Смерти», перед которым трепетала даже её собственная мать!

Бух!

Трейси наконец-то рухнула на пол. Она попыталась перекатиться к письменному столу, вот только, как бы отчаянно она ни барахталась, тело наотрез отказывалось слушаться.

Её противником был не кто иной, как она сама — её собственное, подвергнутое «Искажению» и раздутое состояние!

…………

В таинственных чертогах над серой мглой Клейн уже вальяжно опустился на почетное кресло «Шута» с высокой спинкой. Юноша аккуратно положил лоскут бумаги, пропитанный кровью «вице-адмирала Болезнь» Трейси, на поверхность изъеденного патиной длинного стола.

Следом он силой мысли соткал бумагу и перо, сноровисто выведя фразу для прорицания:

«Текущее местоположение Катарины, матери „вице-адмирала Болезнь“ Трейси».

Отложив ручку, Клейн сжал оба листка в руке. Откинувшись на