Жизнь еврейского актера - Исай Давидович Файль

Житомирского не оправдались. Зритель не шел, сборов не было… Кредиторы начали скандалить…

Тогда я решил бросить труппу Житомирского и уехал в Одессу. Прошло дней пятнадцать… Вдруг опять появляется Житомирский и предлагает мне ехать с ним в Кишинев. Опять он где-то раздобыл денег, опять набирает труппу и снова мечтает о больших делах… Недолго пришлось ему меня уговаривать, — я поехал с ним.

Играли мы там в каком-то трактире под названием «Зал Берлин». Для получения разрешения на спектакли требовалось представить местному полицмейстеру цензурованный экземпляр пьесы, разрешенной Петербургским департаментом полиции. У Житомирского такого экземпляра, конечно не имелось. Но, как человек бывалый и находчивый, он нашел блестящий выход из положения. Он раздобыл «Правительственный Вестник», в котором публиковались все пьесы, разрешенные к постановке. Еврейских пьес там, конечно, не было, но это его не смутило. Он воспользовался названиями некоторых немецких пьес, не имевших, конечно, ничего общего с теми еврейскими пьесами, которые он собирался ставить. Например, «Им форциммер» («В прихожей»), а на афише он добавил «или Герцеле Меюхес»; «Дер Йигер» («Молодой человек»), а на афише: «или Миллионер-нищий» и т. д. И так как полицмейстер по-немецки не понимал, то не задумываясь и подписывал разрешение.

Условия, в которых нам пришлось играть в Кишиневе, были ужасны. В трактире — невероятная грязь, сцена — маленькая, необорудованная. Репетировали два дня, а на третий уже объявлялась премьера. Труппа была довольно большая, но и довольно бездарная. Бездарен был и режиссер, он же актер-трагик Финкель. Выделялся только один безусловно способный молодой актер Вайсблат, впоследствии уехавший в Америку и занявший там видное положение как актер и антрепренер, под фамилией Михалеско. Наши спектакли шли прескверно, причем все лучшие роли Житомирский брал себе и своей жене Эсфири Житомирской. В результате — сборов нет, кредиторы опять скандалят, мы начинаем голодать и опять разбегаемся кто куда… Сам Житомирский удирает в город Оргеев, Бессарабской губернии. Там ему опять удается достать денег. Тогда он посылает к своей жене в Кишинев кассира с деньгами, чтоб расплатиться с актерами, и одновременно посылает ей список актеров, которых желательно пригласить в г. Оргеев, во вновь организуемую труппу. Поехали туда актеры Вайсблат, Райбер, Гарбовский, я и некоторые другие. В Оргееве повторилась старая история: играли в саду, на открытой сцене (это было в мае 1906 г.), сборов не было… Эти мучения мне тогда уже порядком надоели. Я порвал с Житомирским и уехал опять в Кишинев.

Узнав, что из-за границы вернулся Сабсай и формирует труппу для Каменец-Подольска, я дал о себе знать. Сабсай прислал своего уполномоченного Сапожникова, и через несколько дней я, актер Вайсблат и его жена Райбер, приглашенные в состав труппы Сабсая и Трахтенберга, приехали в Каменец-Подольск.

Сабсай был профессиональным актером и антрепренером, Трахтенберг же был до этого цирковым фокусником, который нигде не появлялся иначе, как с нагайкой в руке (впоследствии он снова вернулся в цирк в качестве фокусника). Оба антрепренера всегда друг с другом ссорились, — каждый хотел организовать свой театр.

В общем же этот театр ничем, по существу, не отличался от всех остальных, в которых мне приходилось работать раньше.

У Сабсая я оставался недолго. Недалеко от Каменец-Подольска, в Новой Ушице, играл коллектив под управлением Бронштейна, на марках. В этом коллективе был мой приятель, актер Амасия, позже уехавший также в Америку. Он дал обо мне хорошую характеристику, и Бронштейн сам приехал за мной в Каменец-Подольск.

Характерно, что, когда на вопрос Бронштейна, нужны ли мне деньги на дорогу, я сказал, что мне нужно 10 рублей, чтобы выкупить вещи, — он мне предложил, один рубль и, проторговавшись со мной целый день, дал наконец, пять рублей. Это был скупой мелкий собственник и эксплоататор. Поехали мы с ним в Новую Ушицу на подводе — расстояние приблизительно верст 60. Возле его дома нас встретила его жена, актриса Столярская. Тогда каждый актер сам искал для себя квартиру. Жена же Бронштейна пожалела меня и предложила остаться у них на те несколько дней, что мы пробудем в Новой Ушице. Бронштейну это не понравилось, но пришлось согласиться. Его скупости был нанесен второй удар, когда жена его пригласила меня также на обед. За это Бронштейн вечером на спектакле отомстил мне, предложив пойти в суфлерскую будку и суфлировать спектакль. Я пробовал было отказаться. Но когда он мне заявил, что у них такое правило, что каждый актер, не занятый в спектакле, должен суфлировать, так как штатного суфлера нет, — то поневоле пришлось согласиться и полезть в будку.

В Новой Ушице мы пробыли два дня, после чего поехали в местечко Дунаевцы. Заработком я не интересовался. Меня интересовали только роли (мое амплуа было — комик-простак). Но во всех еврейских театрах существовал такой обычай, что директор театра — он же и актер, и драматург, и режиссер. Бронштейн играл сам все лучшие комические роли. В Дунаевцах поставили «Герцеле Меюхес». В этом спектакле я играл роль молодого любовника Айзекль, лет 20 (мне как раз и было столько). Жена Бронштейна, Столярская, играла инженю драматик, которой по пьесе должно было быть лет 18, ей же — было около 40. В этом спектакле я имел большой успех. Из Дунаевец мы поехали в Проскуров, который Бронштейн назвал «столичным» городом. Там труппа имела большой успех, и я лично тоже, в особенности у молодежи.

В Проскурове Бронштейн дал бенефис артистке Столярской. В то время каждый актер, нанимаясь к антрепренеру, заручался правом на бенефис на следующих условиях: либо актер уплачивал антрепренеру весь вечеровой расход, и вся прибыль доставалась бенефицианту, либо делалась надбавка в 20–25 % на стоимость билета и эта надбавка шла в пользу бенефицианта. Так это делалось во всех еврейских театрах. В бенефис Столярской поставили «Герцеле Меюхес». И вот молодежь города, особенно увлекавшаяся моей игрой в этой пьесе, преподнесла мне ценный подарок — серебряные часы и портсигар. Это было сочтено неслыханной дерзостью с моей стороны — получить подарок в день бенефиса жены директора. И — через день я был изгнан из театра. Однако, молодежь, узнав об этом случае, добилась того, что я был сейчас же принят обратно. Мое увольнение было тем более возмутительно, что раньше, чем сделать мне этот подарок, представители молодежи обратились за разрешением лично к Бронштейну, мотивируя свое желание сделать мне подношение именно на этом спектакле тем, что это была одна из лучших моих ролей. И Бронштейн дал свое согласие.

В нашей труппе были следующие актеры: Бронштейн, Столярская, Финкель с женой, Бидеско, Христеско с женой,