Жизнь еврейского актера - Исай Давидович Файль

способным молодым актером, и Раппель предложил мне сыграть за Родштейна роль свата. Так как в пьесе «Два Кунелемеле» я знал все роли, то я согласился. Но Родштейн был завистлив. Он сидел в зрительном зале и смотрел спектакль. Первый акт прошел у меня с успехом, зрители мне много аплодировали, но во втором акте меня освистали и стали требовать на сцену Родштейна. Мне пришлось уйти со сцены, и вместо меня Родштейн закончил роль. В другой раз мне и актеру Брестовицкому дали роли двух молодых мальчиков в пьесе «Дегель Махне Егуда» (в предыдущем сезоне одну из этих ролей играл Родштейн). Мы сыграли один спектакль с большим успехом. Но на следующем спектакле после первого акта начался свист. Когда на свист вышел Раппель и стал успокаивать публику, упрекая ее в том, что она не дает молодым способным актерам возможности играть, — с галерки крикнули, что это Родштейн заставил свистеть, заплатив за это деньги. После этого публика успокоилась и мы доиграли спектакль.

В октябре я должен был уехать призываться.

Согласно договора, Компанеец должен был дать мне прощальный бенефис. Условия, предложенные мне Компанейцем, были следующие: один общий бенефис мне и Брестовицкому, мы уплачиваем ему вечеровой расход в сумме 130 руб., а все, что будет сверх этой суммы, принадлежит нам. Мы, конечно, согласились. Я поехал в Лодзь и пригласил для участия в нашем бенефисе любимца варшавской публики актера Серадского. За один этот спектакль мы уплатили ему 25 руб. Спектакль прошел с большим успехом, сбор был хороший, и мне и Брестовицкому осталось достаточно денег на дорогу.

Так я проработал в этом театре до октября. В октябре я уехал к себе на родину в гор. Грубешов на призыв.

Я. Зильберт в разных ролях.

VII

Призыв и военная служба

12 октября 1907 г. я приехал в Грубешов. В кармане — 33 руб., имущество мое — маленькая корзиночка с вещами. 15 октября пошел на жеребьевку и вытащил номерок. 18 октября я призывался. Врачи военного присутствия охотно брали взятки и легко освобождали от военной службы. Но денег у меня не было, взятку дать я не мог и потому не мог и надеяться на освобождение. Шел же я на военную службу, по вполне понятным причинам, без всякого энтузиазма… Меня, конечно, признали годным. Всех нас, принятых на службу евреев, заперли в маленькой комнатке, между тем, как всех принятых русских отпустили домой. Это меня страшно возмутило, и я начал скандалить. Но ничего не помогло. По окончании приема нас, человек 12 евреев, отправили в синагогу, — там, в торжественной обстановке, мы должны были принести присягу на верность царю и отечеству. Пришел раввин и приемщик-полковник. Вынесли свитки. Я отказался присягать, так как уже с 12-летнего возраста перестал верить в бога. Вызвали отца, раввин уговаривал и кричал на меня — ничего не помогло, я категорически отказался, и так присяги и не дал. Для ночлега нам отвели какой-то холодный, с выбитыми стеклами, молитвенный дом. Там было уже человек 10, принятых накануне. Я опять поднял скандал, и меня поддержали все остальные. Охрана, хотя и вполне достаточная для нашего усмирения, вызвала полковника. Мы единодушно отказывались оставаться там, и через час нас отвели в другой молитвенный дом, теплый и чистый. На утро нас выстроили и скомандовали: «шагом марш». Спрашиваю — куда, мне отвечают: в город Холм, к воинскому начальнику. Это расстояние в 49 верст мы должны были пройти пешком. Я заявил, что не пойду. Никакие уговоры охраны на меня не действовали. Моему примеру последовали и все остальные. Никто не двинулся с места. Вызвали старшину городского еврейского населения. Он стал нас уговаривать, — и это не помогло. Меня тут же выбрали старшиной рекрутов и уполномочили вести переговоры с начальством. После долгих разговоров мы добились, наконец, своего: нам подали две подводы…

По приезде в Холм мы явились к воинскому начальнику. Когда нас отправили в казармы, я прежде всего дал старшему по казарме три рубля, и он меня отпустил на три дня. Через три дня нас отправили этапным порядком по железной дороге в Петербург. Вместо трех дней мы ехали целых 15 дней, так как в каждом городе должны были являться к местному воинскому начальнику. Из Петербурга нас послали в Псков. По прибытии туда нас, человек 25, повели в манеж, куда пришли господа офицеры — ротные командиры выбирать себе новобранцев.

Первый день — воскресенье — меня не трогали. Но на завтра уже во время занятий я почувствовал, что значит быть новобранцем, да к тому же еще евреем-новобранцем: слово «жид» не сходило с уст, начиная от рядового солдата и кончая высшими чинами полка; за малейшую провинность били по лицу и ставили на два часа под ружье.

Столовой для солдат в старой армии не было: каждый по очереди должен был приносить из кухни обед человек для 10 в большом чане. Кушали все вместе, хлебая каждый своей ложкой из общей миски. Утром и вечером заставляли всех без исключения становиться на общую молитву — евреев, татар, грузин, русских. Все эти дикие условия жизни, суровые наказания за каждую мелочь становились невмоготу. Меня стала преследовать мысль о самоубийстве. Я начал принимать всякие снадобья с целью заболеть и попасть в лазарет. Освободиться от военной службы или умереть — другого выхода из этого невыносимого положения я не видел. Мой фельдфебель каждый день приставал ко мне: «Почему ты не молишься богу по-жидовски». Я отвечал, что я не верю в бога, я с малых лет неверующий. «А, значит, ты революционер. Я расскажу ротному». Мне пришлось ему купить бутылку водки, чтобы он молчал. К тому же я плохо усваивал все премудрости военной науки.

В марте 1908 г. нас приводили к присяге. В воскресенье утром у полковой церкви собрались все роты, пришли полковой командир, все ротные командиры, фельдфебели, поп, раввин, ксендз… После этого церемониала мы из новобранцев стали солдатами, и нас стали посылать на караульную службу. Помню, меня однажды послали в караул на гауптвахту. Стоял я ночью в помещении около камеры арестованных и заснул. Караульный начальник застал меня крепко спящим. Такой поступок грозил тремя годами дисциплинарного батальона. Но караульный начальник, унтер-офицер Колониченко, был либерально настроенный человек. Он простил меня. И никому об этом случае ничего не сказал.

Перед пасхой, в мае, наш полк отправили в Петербург. Наш полк квартировал