Слева Направо и Справа Налево - Дженнифер Линн Барнс

Я снимаю рубашку по одной-единственной причине: отдать ей все свое тепло. И мне плевать, что я уже сам весь мокрый, потому что прижимаю ее к себе. Мне нужно любой ценой защитить Анну от холода.

Я нежен. Я аккуратен. Когда мои руки находят в темноте ее шею, я снова становлюсь реальным.

«Ищущий твоей любви…»

– Ты не обязан этого делать, – бормочет она, словно забота о ней – это бремя, а не величайшая радость в моей жизни.

Она снимает с себя рубашку.

«Готов я спуститься до самого ада».

Утром мы возвращаемся в лачугу Джексона. Он уже ждет нас.

– Чертовы дети.

Мы-то с ним уже проходили это, но не Анна.

– Джексон…

– Это не мое дело.

Ну да, конечно. Бородач уже высказался по поводу меня и Анны, хоть еще не было никаких «меня и Анны».

– Это ваше дело, – возражает она. – Ему намного лучше. Конечно, он еще не полностью восстановился, но уже сможет пройти через скалы. Он собирается уходить. И я тоже.

Сердце вот-вот выпрыгнет у меня из груди, но тут Анна продолжает:

– Я покидаю Роквэй-Вотч, Джексон. Не с ним, конечно. Я понимаю, что не могу уехать вместе с ним. Но как только мы доберемся до места, где сможем вызвать помощь и где никто не свяжет нас с вами, как только люди его отца примчатся за ним, я уеду из этих мест.

Мое сердце – это не стеклянный сосуд. Оно принадлежит ей, без всяких условий. И я снова говорю себе то, что уже говорил после нашей первой ночи на маяке.

Мне достаточно и того, что Анна уедет отсюда, раз и навсегда. Пусть даже не со мной.

Анна уходит собирать вещи, и пока ее нет, я делаю из воска и шпагата свечи. Из оставшихся четырех стеклянных банок я вырезаю небольшие детали, что-то типа строительных блоков. Стеклорез отлично справляется и с шахматной доской.

Джексон уже дважды заходил в лачугу. И оба раза уходил, топая ногами. Очевидно, у него есть что сказать, но тем не менее он не собирается ничего мне говорить.

Когда он появляется в третий раз, я решаю все-таки испытать судьбу.

– Она не обязана уходить со мной, – осталось только самому поверить в это. – Она, наконец, уедет отсюда, уедет навсегда, освободится – и это главное.

Джексон смотрит на меня так, словно у меня отросла вторая голова.

– Она должна уехать с тобой, сынок. – Вместо «сынок» он с таким же успехом мог сказать и «мудак». Рыбак показывает на квадратики шашечной доски на полу: – Что ты, черт возьми, тут делаешь?

– Мастерю кое-что. – Некоторые играют в шашки в двух измерениях. Если у меня все получится, мы с Анной будем играть в них в трех измерениях.

Джексон долго смотрит на меня.

– Что ты вспомнил, Гарри?

Я знаю, что меня зовут не Гарри. Если бы я был честен сам с собой, то знал бы это еще с самого начала. Я ухожу от вопроса.

– Я помню каждую деталь каждой секунды, что провел с ней.

Я поднимаю кусок стекла. Края получились чистыми, срез ровным. Как раз то, что мне нужно.

– Что еще?

Понятия не имею, как Джексон догадался, что я начал вспоминать.

– Да так, всякие мелочи. – Я не отрываю взгляда от своей поделки и продолжаю работать над ней, чтобы занять руки. – Они снятся мне.

Джексон садится на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, но ничего не говорит.

– И мать. – Я заставляю себе поднять глаза и встретиться с тяжелым взглядом рыбака, который вытащил меня из океана и привел Анну спасти мне жизнь. – Я вспомнил свою мать.

Ее лицо. Ее голос. И стоит мне мысленно представить себе ее образ, как я вспоминаю, что именно она научила меня танцевать.

– Мать, значит, – произносит Джексон.

Я слабо киваю. На этом можно было бы и закончить разговор, но я никогда не знал, когда пора остановиться.

– Еще помню, что, когда у меня начались проблемы с зависимостью, мои родители заперли меня в комнате.

Каменная комната из моего сна могла быть реальной, а могла быть лишь плодом фантазий, вызванным моим подсознанием. Но я знаю – и знал с самого начала, – что, по крайней мере, одна часть моего сна реальна.

– На стенах был лабиринт.

На стенах. На потолке. На полу.

Джексон не спрашивает, что за родители станут запирать своего сына-наркомана в одиночестве, оставив один на один с ломкой.

– Ты нашел выход из лабиринта?

Я киваю и, чтобы занять руки, начинаю строить быстрее. Стекло. Эпоксидная смола. Деревянные квадраты. Трехмерная игра. Мысль медленно, как патока, растекается в моем сознании: «Как та, в которую меня учили играть с детства».

И в это же самое мгновение меня выбивает из реальности очередной волной воспоминаний.

Я снова в саду из своих снов.

– Похоже, ты все же не до конца утратил себя.

– Здравствуй, мама, – я чувствую, как двигаются мои губы, слышу собственный голос, но ощущение такое, что наблюдаю за всем происходящим со стороны. – Лабиринт – его рук дело, полагаю?

Его. Моего отца. Который обожает придумывать всякие маленькие испытания. Ее зовут Элис. А его…

Его зовут…

Я вырываю себя из воспоминаний, но ответ моей матери продолжает преследовать меня, эхом отдаваясь в каждом уголочке моего сознания: «Конечно, это дело рук твоего отца. Маловероятно, чтобы я додумалась до такого».

Я судорожно вздыхаю. Пальцы правой руки с такой силой сжимают стеклорез, что побелели костяшки. Джексон забирает его у меня.

– Несносный мальчишка.

Я не хотел прижиматься к нему. Не хотел опускать голову на подставленное плечо.

– Я спас тебе жизнь. Ты у меня в долгу, – тон Джексона кажется почти нежным. – И пора его вернуть.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я, но не поднимаю головы, а он не стряхивает меня со своего плеча.

– Обещание.

И я точно знаю, какого обещания он от меня ждет.

– Я уже обещал тебе, что не причиню ей боль, – я заставляю себя поднять голову и выпрямиться. – Когда придет время, я отпущу ее.

– Когда придет время, – говорит Джексон, вкладывая стеклорез обратно в мою руку, – держись за нее изо всех сил, сынок.

Глава 34

Анна уже давно должна была вернуться, но, с другой стороны, мне с лихвой хватило времени, чтобы подготовиться. Я жду ее внутри маяка, расстелив на полу одеяло и расставив по периметру комнаты свечи, которые сделал сам. Эпоксидная смола на моей шашечной доске еще не полностью высохла, но