Слева Направо и Справа Налево - Дженнифер Линн Барнс

говорить ей, что я буду любить ее всем сердцем до конца своей жизни. Я не оставляю ей палиндромов, стихов, широких жестов, но обещаю, что не нарушу клятву.

Я не причиню себе вреда. Я не умру.

Я складываю письмо и оставляю его рядом с ней. Прощай, Анна-Одинаково с начала и конца. А-Н-Н-А. Генерал Анна. Анна, о, Анна. Моя идеальная Анна.

Я судорожно вздыхаю, но не позволяю большего. Она может проснуться в любой момент. Я выскальзываю из лачуги и выхожу на каменистое побережье. Я смогу это сделать. Мне придется. Шаг. Еще один.

– Стоило бы тебя пристрелить.

Предрассветное небо затянуто дымкой, но я прекрасно различаю дробовик Джексона.

– Я бы сам умолял тебя об этом, но мне нельзя умирать, – говорить больно, как будто в горло насыпали гвоздей.

– Я не убью тебя, так, слегка раню.

– Тогда ей придется снова выхаживать меня.

Когда-то даже малейшее колебание воздуха рядом с моими ранами было сущей пыткой. Говорить об Анне, зная, что, возможно, я больше никогда ее не увижу, еще хуже.

– Ты говорил, что не причинишь ей боль, – Джексон не дает мне пощады. – Но как ты думаешь, что она почувствует, когда проснется, а тебя не будет?

– Ты знал, – обвиняю я его в ответ, – и все равно позволил мне любить ее, – но это не самый большой его грех, и мы оба это знаем. – Ты знал и позволил мне заставить ее полюбить меня.

– Чушь собачья! Черта с два женщина из семьи Руни станет что-то делать против своей воли!

Анна говорила, что ненавидела меня до тех пор, пока не полюбила, и она будет любить меня до конца.

– Ты все еще можешь сдержать другое свое обещание, – тихо говорит мне Джексон. – Держись за нее из последних сил.

Я не могу…

Это мучительно больно, но Джексон должен знать, что я заслуживаю эти адские муки.

– Она не позволит мне пойти в полицию. Ведь тогда ее семья меня убьет. – Мне нужно, чтобы хотя бы он понял, почему я должен уйти. Анна никогда с этим не смирится. – Я убийца, но она отказывается видеть это. Она не понимает, что рано или поздно мой отец поймет, что я выжил, и найдет меня.

Вот что значит быть Хоторном, Тобиасом Хоторном Вторым.

– И одним взмахом руки, – охрипшим голосом продолжаю я, – миллиардер все исправит. Как всегда. Но разве Кэйли этого заслуживает?

Я делаю шаг к Джексону.

Я знаю, чего я заслуживаю.

Джексон долго смотрит на меня своим тяжелым взглядом.

– Когда-нибудь, сынок, ты вспомнишь этот самый момент – может, через год, а может, через двадцать лет – и поймешь, что у тебя было два варианта: любить ее или ненавидеть себя, и ты выбрал неправильный.

Он опускает дробовик дулом вниз. Пора прощаться.

– Пообещай мне, что сделаешь все, чтобы она уехала отсюда. Она уже готова. И лучше ей быть как можно дальше отсюда, когда мой отец узнает, что я выжил.

Джексон молчит. Но я уже хорошо его узнал, и воспринимаю это молчание как согласие.

– Под одной из ваших половиц кое-что спрятано, – мой голос то и дело срывается, и мне это совсем не нравится. – Металлическая печать размером с монету. Это…

– Не хочу ничего знать, – произносит Джексон.

Когда я слышу его голос, мне становится чуть полегче.

– Храни печать. Никогда никому не говори, что она у тебя, но если мой отец когда-нибудь найдет Анну, это будет тем самым рычагом влияния…

– Я же сказал, что не хочу ничего знать. – Он оставит печать там, где она лежит.

– Мне пора, – я не могу заставить себя произнести какие-то другие слова прощания, а Джексон снова молчит.

Я поворачиваюсь и делаю пять-шесть шагов, когда за спиной раздается низкий, хриплый голос:

– Гарри?

Это не мое имя, и мы оба это знаем, но я все равно останавливаюсь.

– Я рад, что в этот раз у меня было больше трех дней. – Он тяжело вздыхает. – Несносный мальчишка.

Глава 38

Время тянется медленно, но месяцы пролетают незаметно. Оказывается, у меня талант исчезать. Я скрываюсь и существую. Я ем и пью столько, сколько необходимо, чтобы поддерживать в себе жизнь, а сплю лишь до тех пор, пока в моих сновидениях не появляется Анна. Тогда я резко просыпаюсь.

Я никем не притворяюсь.

Я просто медленно становлюсь тем, на кого смотрят как будто сквозь. Волосы у меня отрастают, а мышцы слабеют. Я словно призрак, а время не похоже ни на стрелу, ни на волну. Я сомневаюсь, что оно вообще существует.

Как и в своем собственном существовании.

Я как кот в коробке, которую никогда не открывают, наркоман Шредингера, одновременно живой и мертвый, трезвый, но далекий от здравомыслия. Иногда желание забыться кажется нестерпимым, и тогда я просто долго смотрю на бутылку с алкоголем и маленькую белую таблетку. Но я никогда не прикасаюсь к ним.

И вот однажды в переулке на меня с ножом нападает другой наркоман – ему не понравилось, как я смотрел на его виски. А я… я просто стою на месте. Его нож вонзается в меня дважды, трижды, четырежды.

Я знаю, что не умру. Я обещал. Но мне даже не больно.

Почему мне не больно?

Наркоман Шредингера лежит на тротуаре, истекая кровью. Но он может лишь лежать и ждать, пока Вселенная откроет коробку. Поэтому он мысленно переносится в то место, где тепло и светло. Пляж с белым песком. Тропический закат. Ангел в ореоле слепящего света. Когда мир начинает меркнуть, я рассказываю себе сказку.

В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жила-была девчонка…

Глава 39

Я просыпаюсь в белой комнате – белые стены, белый потолок, белый пол. Сначала мне кажется, что я умер, но тут тело пронзает острая боль.

Я осматриваю себя. На мне новая одежда, белая, как и комната. Раны зашиты. Снимаю повязку с руки и вижу аккуратные маленькие стежки. Кожа частично зажила. На повязке нет ни капли крови.

Время. Сколько времени прошло и где я? В больнице? Я сажусь и понимаю, что до этого лежал на полу. В комнате нет ни кровати, ни медицинского оборудования.

Нет окон.

Нет дверей.

И тут замечаю, что на белом полу, потолке и стенах что-то выгравировано: линии, которые изгибаются и поворачивают; зазоры толщиной с палец.

Еще один лабиринт.

Я мысленно возвращаюсь в то место, где меня никто не достанет, где я могу переписывать нашу сказку так часто, как захочу. В этой версии