Слева Направо и Справа Налево - Дженнифер Линн Барнс

чего заслуживаю, – главное, что она заслуживает всего мира.

И я брошу этот мир к ее ногам, отдам ей все, что у меня есть, и даже больше.

Я выхожу из тени, но не успеваю сделать и трех шагов к машине скорой помощи, как кто-то встает прямо у меня на пути. Женщина. Мигающие огни скорой помощи позволяют мне разглядеть ее длинный красный плащ и капюшон, который скрывает лицо.

Над головой сверкает молния, и я узнаю глаза моей матери, смотрящие на меня из-под капюшона.

Двери скорой помощи захлопываются, заглушая раскаты грома. Я хочу крикнуть им, чтобы они подождали, но не делаю этого. Мой отец – не единственный противник в этой игре с высокими ставками.

Если я собираюсь бороться за жизнь с Анной, если собираюсь настоять на своем, то стоит начать прямо сейчас.

– Тебе нельзя быть здесь, – говорит моя мама, и ее голос переносит меня в белую комнату, где я слышал его в последний раз. Я думаю о лабиринте на стене и о том, что Элис Хоторн все это время продолжает оставаться мертвой для остального мира.

– Ты сама привела меня сюда, – возражаю я, проверяя свою теорию.

– Уверяю тебя, это не так.

– Тогда это он.

– Твой отец? – Я больше не вижу ее глаза. Скорая уехала, и мы продолжаем наш разговор почти в кромешной тьме. – Не думаю.

У меня нет времени думать о том, лжет она или нет. Сейчас мне нужно побыстрее попасть к Анне. Я знаю, куда уехала скорая. До больницы отсюда рукой подать.

– Уйди с дороги, – велю я матери.

– И что ты намереваешься делать? – Ее голос напоминает звон колокольчика.

Выбрать правильный вариант. Наверстать упущенное.

– Жить, – слово повисает между нами. – С ней. С ними.

С Анной и ее дочерью.

– Позволь спросить кое-что, Тоби. Этот ребенок… Разве тебе не важно, что в ее жилах течет не твоя кровь? Что ее отец, некто по имени Рики Грэмбс, жалкое ничтожество? Обычный пьянчуга, хоть и обаятельный, но не более того. Он и пальцем не пошевелит ради Анны и их дочери.

– Мне плевать на гены малышки! – с жаром отвечаю я. – Она часть Анны, а значит, я буду любить и защищать ее, как свою собственную!

И в этот раз я останусь. Я не уйду снова – и никогда больше.

Мама поднимает руку к моему лицу.

– Тогда ты должен понимать теперь, что ты был нашим, моим и твоего отца, с того самого момента, как появился на свет. Ты был нашим, Тоби, остальное не имело значения. Нашим сыном. Вот почему я нарушила очень важное правило и спасла тебе жизнь в той аллее.

Что еще за правило? Но спрашивать об этом я не буду, это лишь сыграет ей на руку.

– Ты знаешь, что я жива, – моя мать всегда остается верной себе, в этом они с Анной похожи. – Ты не должен был узнать, но раз сейчас ты здесь, раз кто-то привел тебя сюда, значит, об этом знает кто-то еще.

И этот кто-то знает, что она спасла меня. Знает, что мне прекрасно известно о том, что она жива.

– Оно еще у тебя? – тихо спрашивает мать. – Послание, которое ты получил? Или что это было – оно еще у тебя?

Напряженность в ее голосе настораживает. Я лезу в карман куртки и достаю верхнюю открытку из стопки, оставляя остальные надежно спрятанными. Мама забирает ее у меня. Я начинаю объяснять, что послание было написано невидимыми чернилами, но ее, похоже, это мало волнует. Она достает из-под плаща фонарик и освещает им лицевую сторону открытки: готический замок, волшебный лес, девушку в белом плаще.

И этот плащ как две капли воды похож на тот красный, что сейчас надет на моей матери.

– Могло быть и хуже, – бормочет она себе под нос.

– Что именно?

Мама выключает фонарик, снова оставляя нас в темноте.

– Я знаю, что ты любишь ее, Тоби. Я знаю, что, несмотря ни на что, ты считаешь это дитя своим. Прошу, поверь, мне всем сердцем не хочется разлучать тебя с этой малышкой, – она снова тянется ко мне. – С любовью твоей жизни.

Я делаю шаг назад.

– Это больше не в твоей власти, – угрожающим голосом отвечаю я.

– Будь у меня больше власти, все могло бы быть по-другому. Возможно, однажды, сын мой, расклад поменяется в мою пользу, но это точно случится не сегодня. Если ты останешься здесь, если перестанешь быть призраком, я больше не смогу защитить тебя. Или тех, кого ты любишь.

Хочется думать, что я стал лучше, но при мысли о том, что Анне или малышке может угрожать опасность, мое сердце наполняется жгучей ненавистью.

– Защитить от чего? – требую я объяснений, делая шаг к матери.

Она остается стоять на месте.

– Если ты чего-то не видишь, это не значит, что этого не существует. Самые большие угрозы – те, которых никто не видит. Если ты любишь свою Анну, если ты правда готов на все, чтобы защитить ее, ты должен уехать.

У меня всегда плохо получалось делать так, как велено.

– Или я могу созвать пресс-конференцию. Объявить о своем чудесном воскрешении из мертвых. И о твоем тоже.

Не у нее одной есть козыри.

– Мой дорогой мальчик, – говорит моя мама и треплет меня за щеку, как делала это раньше, когда я был маленьким, – ты умрешь еще до того, как сделаешь первый телефонный звонок.

«Умрешь». Тон, которым она произносит это слово, пугает – это не обещание и не угроза. Это неизбежность.

– Кто ты? – рычу я. Мама, которую я знал, организовывала лучшие в мире вечеринки, была доверенным лицом моего отца, его единственной настоящей любовью. Она не представляла опасности. Она не строила козни.

Она была красивой женой влиятельного человека.

– Мне пора уходить, – стоит ей сказать эти слова, как дождь тут же прекращается, будто по ее команде. – Как и тебе, сын.

Глава 43

Пока я иду в больницу, в голове у меня шумят голоса. Моей матери. Джексона. Анны.

Если ты любишь свою Анну, если ты правда готов на все, чтобы защитить ее…

Ты все еще можешь сдержать другое свое обещание. Держись за нее из последних сил…

Когда-нибудь, сынок, ты вспомнишь этот самый момент…

Я ненавидела тебя до тех пор, пока не полюбила. И буду любить тебя до конца…

В родильное отделение не так-то просто попасть, тем более уже поздно, но у меня есть свои способы. Я проскальзываю в палату Анны с единственной