Слева Направо и Справа Налево - Дженнифер Линн Барнс

– Гарри! – она произносит это имя как проклятие, как молитву, как и то и другое. – Тоби!

Стоит ей назвать мое имя – оба моих имени, – как я понимаю: Анна Слева Направо и Справа Налево не влюблена в другого.

И она рожает.

Я с легкостью поднимаю ее на руки, словно она пушинка. Ее голова падает мне на грудь, и я чувствую, как она слушает биение моего сердца, как когда-то на маяке.

– Я здесь, Анна. – Я пытаюсь остановиться на этом, но не могу. – Слева Направо и Справо Налево.

Она мой мир, и я не в силах притворяться, что это не так.

Впервые за долгое время я чувствую себя цельным. Реальным.

Тело Анны содрогается от боли, и я начинаю действовать. В такую бурю нам не добраться до больницы. Под моими ногами хрустит стекло, сильный порыв ветра и дождь обрушиваются на нас обоих.

Окна выбило.

Вспышка молнии на мгновение освещает ее квартиру. Этого мне хватает, чтобы разобраться, где находится ее спальня. Я кладу Анну на кровать и осторожно переворачиваю ее на спину. Проклиная темноту и жалея, что не могу ее видеть, я подношу ладонь к ее рту, проверяя дыхание, как когда-то она проверяла мое.

Слабое, но оно есть.

Держись, Анна. Я думаю о всех тех моментах, когда сам цеплялся за нее, и сейчас сделаю все, что в моих силах, чтобы стать таким же якорем для нее.

– Я писал тебе.

Электричество снова включают, и Анна вздыхает. Я слышу ее дыхание.

– Я ненавижу тебя.

– Знаю.

Я осторожно тянусь под платье и стягиваю с нее белье, а потом сгибаю ее ноги в коленях. Мне ничего не известно о родах, но ее промежутки между схватками становятся все короче и короче.

И это происходит очень быстро.

Я подкладываю под ее голову подушки и убираю волосы с ее лица. Я весь мокрый из-за дождя. Она вся мокрая от пота.

– За то, что ушел, – говорит Анна сквозь стиснутые зубы. – Я ненавижу тебя за то, что ушел, и только за это! Но еще я люблю тебя.

Она ненавидит и любит меня, я не знаю, что мне делать, когда с ее губ срывается еще один крик. Я беру ее за руку и умоляю вселенную отдать мне ее боль. Я готов забрать себе ее всю.

– Сукин ты сын! – ярость, боль и что-то похожее на страсть смешиваются в ее голосе. – Я люблю тебя, ублюдок!

Она любит меня.

Любит меня.

Любит.

И прямо сейчас она готовится произвести на свет ребенка. Я уже вижу его головку, покрытую темными волосиками.

– Еще чуть-чуть, – говорю я ей, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Но она не должна видеть, как сильно я напуган. Я буду ее опорой, как когда-то она была моей. Буду спокойным.

Если бездна захочет ее забрать, сначала ей придется иметь дело со мной.

– Отдай мне письма, которые писал мне, – на меня смотрят невероятные глаза Анны, и я прекрасно понимаю, что это не просьба.

– Вообще-то это открытки, – ничего не могу с собой поделать.

– Значит, отдай мне мои открытки!

– Тужься и тогда получишь их, – обещаю я, снова убирая с ее лица прядь волос.

Я не знаю, как принимать роды, но хорошо знаю Анну: ей-то точно известно, что нужно будет делать, когда ребенок родится.

– Я люблю тебя, – ее голос такой тихий, что я едва разбираю слова, практически читая по ее губам. Потом она повторяет: – Я люблю тебя.

В третий раз она уже выкрикивает эти слова, и кажется, сама не осознает, что кричит.

Женщины умирают при родах. Эта мысль ножом вонзается мне под ребра. Не хочу даже думать об этом.

– Я тоже тебя люблю, – говорю я охрипшим голосом. – Я люблю тебя с тех самых пор, как ты вытряхнула на меня лимоны. Хотя нет, я полюбил тебя еще раньше, – когда очнулся и увидел твои глаза. – Когда увидел, как ты складываешь фигурки из бумаги, как строишь замок из пакетиков с сахаром. С той секунды, когда ты пообещала мне быструю и легкую смерть и солгала.

Я любил ее с самого начала.

– Я любил тебя уже тогда, – шепчу я, – когда мир был соткан из одной только боли и лишь твои глаза не давали мне сойти с ума. Я любил тебя уже тогда, когда ты меня ненавидела, и продолжаю любить с тех самых пор.

А-Н-Н-А.

Моя идеальная Анна.

Ребенок показывается почти целиком. Анна кричит. Я делаю все, что в моих силах, чтобы облегчить процесс и спустя три удара моего сердца уже держу на руках малышку Анны. Ее девочку.

У нее такие же густые, как у матери, волосы, но пока непонятно, унаследовала ли она глаза Анны. Я прижимаю к груди малышку – эту совершенную драгоценную маленькую девочку – и впервые за много лет ощущаю вечность в одном мгновении.

Ребенок. Анна. Я.

Я передаю малышку Анне, и ее дочь издает такой довольный вздох, как будто точно знает, кто ее держит, какая идеальная у нее мать.

Черт, они обе идеальные.

Раздается звук сирены. На улице вспыхивают огни. Машина скорой помощи. Я понятия не имею, к кому они приехали, к Анне или кому-то еще, но нужно как можно быстрее бежать к ним за помощью.

Я несусь на первый этаж и останавливаю парамедиков, входящих в подъезд. Оказывается, они приехали к Анне. Их вызвала, возможно, даже сама Анна. Я говорю им, где ее найти, а когда они проходят мимо, привычно отступаю в тень.

И тут же в голове слышится голос Джексона: «Когда-нибудь, сынок, ты вспомнишь этот самый момент…»

Я думаю об Анне и этой крошечной идеальной малышке. Джексон был прав. У меня было два варианта: любить ее или ненавидеть себя, и я выбрал неправильный.

Но в этот раз – здесь и сейчас – я могу выбрать другой вариант.

Глава 42

Я наблюдаю из тени, как медики загружают Анну и ребенка в машину скорой помощи, и знаю: я пойду за ней. На этот раз я останусь.

Конечно, придется как-то разбираться с отцом, когда он обнаружит мое местоположение, когда поймет, что я, наконец-то, перестал убегать, и придет за мной. Но я уверен, что мы с Анной вполне способны сыграть в трехмерные шашки.

Я знаю, что, даже оказавшись на самом дне, смогу найти выход из любого лабиринта.

Анна ненавидит меня и любит, и нуждается во мне. Не имеет значения, что я сделал или