Словесность Индии и Ирана. Сакральный текст и смеховая культура - Коллектив авторов

Он стал совершенно чистым и спокойным, безмолвным и сосредоточенным, глубокомысленным и контролирующим дыхание[16], [обладающим] одной судьбой (一數), двумя следованиями (二隨), тремя медитациями (三止), четырьмя воззрениями (四觀), пятью возвращениями (五還), шестью [видами] чистоты (六淨), странствующим в тридцати четырех [мирах] (遊志三四)[17], вышедшим из «двенадцати ворот»[18], обладающим нерассеянным вниманием и превосходными чудесными способностями, избавленным от желаний и дурных учений…[19]

Следующий фрагмент с совпадающим в обоих текстах перечнем описывает стадии достижения просветления: Будда познал свои прежние перерождения, затем постиг мысли всех существ: «Что у них благое и что дурное, в чем их несчастье и в чем счастье, [постиг] рождение и смерть, на которые они обречены»[20].

Формализованные перечни, которые здесь представлены, приурочены к ключевым эпизодам жития. Именно такие тексты, как состоящие из набора стандартных формул и, кроме того, несущие нагрузку сакральности в наиболее концентрированном виде, тяготеют к устойчивости формул и к переносу текстовых фрагментов из одного памятника в другой. Такого же рода явление мы наблюдали выше и в санскритской версии «Лалитавистары», и в «Махавасту», когда речь шла о фрагменте с перечислением передвижений «колеса царя-чакравартина» – формульном тексте, который «кочевал» из одного текста в другой. Таким образом, нет ничего неожиданного в таких переносах, и они могли происходить еще в текстах на индийских языках до того, как они были переведены.

Другое дело, что в данном случае мы имеем отрезки текста с дословным совпадением, и ясно, что такого рода копирование происходило уже между китайскими текстами. Можно высказать такую точку зрения, что факт «китайского» заимствования не противоречит предыдущему утверждению о совпадении формульных, имевших широкое хождение фрагментов в оригинальных текстах, поскольку копирование наиболее формульных частей индийского текста хорошо было известно китайским переводчикам и они могли делать то же самое. Надо иметь в виду также, что оба агиографических произведения – и Чжи-цяня, и Фа-ху – относятся к тому периоду переводческой деятельности в китайских монастырях, когда особенное внимание уделялось «дословности» перевода. Эта идея воплощалась переводчиками с таким усердием, что зачастую понимание их текстов весьма затруднительно, поскольку они были склонны даже воспроизводить порядок слов исходной фразы. Такая тенденция имела в своей основе благоговейное отношение к священному тексту, доставленному из Индии, родины Будды, или из промежуточных стран. При таком отношении к слову и переносы наиболее стандартных фрагментов в уже переведенном виде из перевода одной биографии Будды в перевод другой также выглядят естественными.

Отмечая, что заимствованные отрезки текста представляют устойчивые наборы формул, можно обнаружить, что они совершались с небольшим «прихватом» окружающего текста. Так, из текста, предваряющего фрагмент с признаками великого мужа и повествующего о приходе мудреца Аситы, заимствуется самая концовка: «…преподнесли ему мешок золота и мешок серебра, но подвижник не принял их. Развернув ткань, укрывавшую царевича, он увидел на нем тридцать два знака»[21].

Также копируется и дальнейший текст, который более продолжителен:

Асита, увидев это, с глубоким восхищением заплакал, и от переживания не мог вымолвить ни слова. Царь вместе с государыней перепугались и, поклонившись, спросили его: «Что, есть несчастливые знамения? Пожалуйста, скажи, что ты думаешь». И тот, почтительно сложив руки, ответил: «В приметах нет неблагоприятного. Осмелюсь поздравить великого царя с тем, что он родил святого <…>»[22].

Далее совпадающий текст включает два стандартных отрезка. Сначала речь идет о двух путях великого мужа (царь-чакравартин или будда):

Вчера на исходе дня земля сильно сотрясалась, и это верное свидетельство. Моя наука о знаках говорит следующее. Сын царя наделен тридцатью двумя знаками великого мужа. Если он останется в стране, то станет царем-чакравартином (轉輪聖王), правителем четырех поднебесных. Ему будут явлены «семь сокровищ»[23], он сможет перемещаться по воздуху и, не применяя военной силы, непременно достигнет великого правления. Если же он не захочет наслаждаться радостями поднебесной, покинет дом и станет подвижником, тогда непременно станет буддой и спасет десять тысяч родов. Скорблю же я о том, сто стар годами и скоро покину мир. Я не увижу, как он станет буддой, я не услышу его сутр. Потому я так горестен[24].

Затем следует описание трех дворцов, которые построил Шуддходана:

Царь, глубоко уяснив, [что значат] эти приметы, устроил для царевича палаты, построил три дворца – для разных сезонов, каждый в отдельном месте. В сезон дождей [царевич] жил в осеннем дворце, в жаркий сезон – жил в прохладном дворце, в зимний сезон – жил в теплом дворце. Он отобрал пятьсот дворцовых женщин – наилучших, стройных, не полных и не худых, не высоких и не низких, не светлых и не темных, способных и умелых. Каждая владела множеством искусств, и все они были украшены ожерельями из разного жемчуга и драгоценных камней. Сотни мужей попеременно, сменяя друг друга, стояли на страже. Вокруг этих дворцов росли деревья с плодами любого вкуса, среди деревьев были водоемы, а в водоемах редкостные цветы и разного вида птицы, сотни тысяч разных видов. Сотни тысяч разных украшений ярко сияли – [все для того, чтобы] наилучшим образом радовать царевича, и чтобы у него не появилось желание совершенствоваться в Пути (學道). Стены дворца были прочными и надежными, а когда ворота открывались и закрывались, они издавали звон, который был слышен на расстоянии сорока ли[25].

Видимо, обилие формульного текста и обусловило длинное заимствование.

Такие фрагменты с набором формулировок просто «пристегивают» к себе небольшие отрезки окружающего сюжетного повествования. Лишь один совпадающий текст – целиком сюжетный. Это фрагмент прозаического текста в повествовании о событиях, происходящих сразу после просветления Будды, когда к нему, сидящему под деревом, приходят с подношением два купца, проезжающие по дороге, – Трапуша и Бхаллика (смысловой разбор эпизода см. [Александрова, Русанов, 2012а; 2012б]). Этот совпадающий текст повествователен и совершенно не содержит формул:

<…> Вы же, имея достойное прошлое, должны обрести благое намерение, и непременно получите великую заслугу». Торговцы, услышав имя Будды, обрадовались и говорят: «Будда, несомненно, исключительный великий святой, почитаемый богами, необыкновенное существо». И вот, взяв с собой жареное зерно с медом, они все отправились к дереву и поклонились Будде. Будда подумал: «Все будды прошлого, из сострадания получая дарения от людей, согласно учению, держали в руках чашу. Не следует, получая подаяние от праведных людей (道人), принимать пищу в руки»[26] (T0185.03.0479a25–29).

В этом фрагменте у Чжи-цяня 73 знака, у Фа-ху – 74 знака, отличается только один знак (у Чжи-цяня