Словесность Индии и Ирана. Сакральный текст и смеховая культура - Коллектив авторов

как мы, и стянул его (но это уже совсем другая история). Лучшее, что было в этом гестхаусе, – возможность выбраться на крышу и бесконечно вслушиваться-вглядываться и, затаившись, растворяться в окружающей жизни.

Традиционно на второй-третий день пребывания в Дели Максим совершал прогулку от Пахарганджа до Джама-Масджид. Маршрут пролегал по старому Дели, петляя среди узких переулков, кишащих людьми, рикшами, коровами и изобилующих всевозможными лавками, в которых можно было найти все: от еды и свадебных открыток до запчастей старых автомобилей. Это была своего рода инициация, контрастный душ, после которого уже можно дальше погружаться в индийскую реальность. И вот в тот наш первый раз, когда мы поутру устремились к мечети, один неверный поворот – и, ко всеобщему удивлению, мы оказались в местном квартале красных фонарей. Дамы поначалу приободрились, но быстро поняли, что наша компания оказалась тут случайно, и решили не тратить на нас время. Мы, конечно, были весьма впечатлены этим случайным антропологическим опытом и еще долго обсуждали увиденное. Потом я и сама испытывала некоторых своих друзей на этом маршруте, но тот «неправильный» переулок так и не смогла найти.

После Дели мы отправились в Удайпур, Ранакпур, потом Гуджарат, Бомбей и Гоа. В основном маршрут был посвящен джайнским местам – известным и не очень: мы взбирались на Гирнар, постигали тонкости учения, общаясь со шветамбарами и дигамбарами, вникали в причины многодушия моркови и прочих растущих под землей овощей, а просящим милостыню монахам со знанием дела отказывали, мол, не проведешь – апариграха[8].

Много разного можно вспомнить про тот самый первый раз: и как, объевшись Индией во всех смыслах, я хотела переводиться на другую специальность, и как мы, поселившись в ашраме на границе Гуджарата и Раджастана, пошли с Агриппиной выслеживать тигра в джунгли, и как ночью лезли через забор, чтобы пробраться в форт. Главное – тогда для нас открылся портал в другое измерение, и проводником был, конечно, Максим Русанов. Многие места в Индии навсегда за ним – и, как четки, я бережно перебираю воспоминания, радуясь этим счастливым временам и печалясь, что новых бусин уже не нанизать. Я часто вспоминаю наши камерные занятия в заваленных книгами и всевозможными словарями аудиториях. Порой нам было сложно совладать с объемом информации и от чрезмерного интеллектуального усилия мы начинали безудержно смеяться, а Максим терпеливо ждал, пока кто-нибудь, переведя дух, наконец не брался за разбор строфы. Мы, можно сказать, росли вместе – студенты постепенно входили в разум, а Максим Альбертович приближался к своему творческому расцвету. Его лекции становились все более увлекательными и захватывающими, а к уже освоенным санскриту, пали, хинди, урду, персидскому (не говоря об английском, немецком и французском) прибавились древнетамильский, древнекитайский, классический тибетский и итальянский. Меня всегда восхищало, как Максиму удавалось найти время, силы и вдохновение на все штудии, и даже во время путешествий он умудрялся переводить. Ужасно горько осознавать, сколько ненаписанного, невысказанного повисло в воздухе и сколько начинаний, проектов и переводов еще могло бы состояться… Но еще горше для меня боль утраты близкого человека.

Уход Максима Альбертовича, такой неожиданный и ошеломляющий для всех нас, лично для меня стал той самой разделительной чертой, после которой бескомпромиссно начинается взрослая жизнь и кончается беззаботный и радостный золотой век студенчества. Взрослая жизнь не в том смысле, что ты стал разумнее и опытнее, а в том, что настает возраст таких нещадящих потерь, которые раз за разом выбивают из-под тебя опору и приходится балансировать между унаследованной новой ответственностью и утратой прибежища, все чаще обращаясь за советом и утешением к тем, кто по ту сторону стал лучом солнца.

Мне и всем нам несказанно повезло учиться, путешествовать и просто быть рядом с Максимом Альбертовичем Русановым, постепенно вживаясь в его удивительный мир, который теперь отчасти принадлежит и нам. Большое Вам спасибо за все, Максим Альбертович!

Екатерина Комиссарук

Н. В. Александрова

Смысл совпадений: к проблеме истоков традиции «Лалитавистары»

Традиция «Лалитавистары», одного из важнейших агиографических памятников буддизма, представлена несколькими сохранившимися версиями, из которых наибольшее значение имеют санскритский текст (IX в.) и два китайских переводных варианта более раннего времени (IV и VII вв.). Различия между разновременными версиями могут объясняться эволюцией предания, формированием множественности версий, а также, в случае переводных вариантов, развитием техники и стилистики перевода. Однако возможно проводить сопоставление и с еще более ранними житийными текстами (также находимыми в китайском буддийском каноне), поскольку здесь обнаруживаются дословные совпадения с древнейшим вариантом «Лалитавистары». Этот факт указывает на «проницаемость» традиции «Лалитавистары», а также дает представление о методах работы переводчиков.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: буддизм, буддийская литература, агиография, житие Будды.

Сохранившиеся тексты, в которых представлена традиция «Лалитавистары», важнейшей сутры о жизни Будды, дают возможность многостороннего изучения истории ее развития и взаимоотношений с иными агиографическими сочинениями раннего буддизма. В ходе работы над переводом различных версий сутры возникают наблюдения, дающие картину различий между разновременными версиями, складываются предположения о природе этих различий, объясняемых эволюцией предания, формированием множественности версий, а также, в случае переводных вариантов, развитием техники и стилистики перевода [Александрова, Русанов, Комиссаров, 2017].

Для того чтобы предложить еще один аспект рассмотрения этих проблем, взяв иной тематический срез, необходимо напомнить о вариантах «Лалитавистары». Они сохранились в виде санскритского текста, датируемого не позже IX в., практически идентичного тибетского текста и двух китайских версий-переводов IV и VII вв. В данном случае выражение «версия-перевод» представляется корректным, поскольку эти переводы были сделаны с вариантов, отличных от того, что сохранился в дошедшем до нас санскритском тексте. Китайский перевод VII в. (方廣大莊嚴經, T0187 в каталоге Тайшо), выполненный группой Дивакары 地婆訶羅, очень близок к санскритской сутре, хотя есть небольшие различия – отсутствуют некоторые фрагменты. В данной работе для нас наиболее интересен китайский текст IV в. (普曜經, T0186), переводчиком которого значится Дхармаракша, или Фа-ху 法護, и именно этот вариант демонстрирует наибольшие расхождения с позднейшими. Значительно отличаются сам состав глав и количество глав – в позднем переводе их столько же, сколько в санскритском тексте, т.е. 27, в то время как в раннем переводе их 30, что связано не только с иной компоновкой материала по главам, но и с присутствием в тексте Дхармаракши того материала, которого нет ни в одной из поздних версий, – так, глава 27 «Обращение Шарипутры и Маудгальяяны» отражает житийные события, относимые к периоду после первой проповеди (санскритская «Лалитавистара» на первой проповеди заканчивается). Обычно глава Дхармаракши включает содержание двух или