Словесность Индии и Ирана. Сакральный текст и смеховая культура - Коллектив авторов

– от корки до корки, с выписыванием всех непонятных слов, переводы стихов Гвидо Кавальканти. Италия была магнитом, который тянул к себе и весной, и летом, и осенью, и волшебство любого города, который обязательно нужно посетить, было замешано на поэзии. Нужно в Феррару, потому что – Ариосто, нужно в Равенну, потому что – гробница Данте, Флоренция исхожена, Рим – понятно, исхожен во всех закоулках. В Риме ведь, ко всему прочему, тоже много книжных мест – нельзя же пройти мимо книжного «Фельтринелли» на Витторио Эммануэле Орландо или другого «Фельтринелли», на Торре Арджентина, и есть еще большой книжный на виа Национале и множество небольших во всем городе. Можно отыскать либрерию на виа деи Седиари недалеко от Пантеона, где полно всего букинистического на восточные темы, а по воскресеньям открывается соблазнительная возможность отправиться на рынок Порта Портезе, где букинисты раскладывают свой товар на столах и на асфальте, среди моря винтажной утвари.

Литература как образ жизни привела – как будто с неизбежностью – к литературному творчеству, которое требовало такого же погружения. Вслед за небольшой «повестью-сказкой» написан уже «роман-сказка» с трудно разгадываемым названием «Кыхма»[7]. Сказочность в построении и феерическом развертывании картины, полной «скачков» во времени, наложена на сумрачный и абсурдный мир, выстроенный на основе воспоминаний о жизни в военном совхозе в Забайкалье.

«Роман-сказка» стал последней работой Максима Русанова, длительно выношенной, тщательно проработанной и очень любимой. Уходя к своему столу, чтобы сесть и писать, он называл его просто «сказкой» и часто вспоминал, что с детства больше всего на свете любил сказки. И он не переставал искать и находить сказку всегда и во всем – в бесконечном чтении, в переводах и размышлениях над восточной литературой, в путешествиях и творчестве.

Наталия Александрова

Половина биологической и почти вся моя сознательная жизнь (если я вообще в нее вступила) прошла рядом с Максимом Альбертовичем Русановым. Так повелось, что с первого курса между собой мы стали называть его просто Максим. Это никак не умаляло почтительного отношения к преподавателю, а лишь подчеркивало его значимость в нашей жизни – он такой один: и санскрит преподает, и пракриты, и эпос читает, и джайнский канон, и буддийские джатаки, и драму, и любовную лирику – наш Максим.

На индологию я попала случайно, но после года обучения перевестись, как планировала, не захотела. У меня появилось увлекательнейшее занятие – бесконечно делить и складывать санскритские слова, перебирая множество значений, в поисках смысла. Моня (санскритский словарь Моньер-Уильямса) сопровождал нас везде – мы переводили в метро, автобусах, на других парах, тусовках. Читать санскритские тексты было весело и азартно: когда мозаика раскиданных по строфам слов наконец собиралась в единое целое – это был чистый восторг, та самая неподдельная радость познания, которую мы делили и умножали вместе. Конечно, этот азарт передавался нам от Максима. Порой на занятии он так увлекался, что сам переводил всю строфу, не замечая, что студент не знает почти ни слова, в конце восклицая: «Да, правильно!»

Когда мы перешли к любовной лирике, последние сомнения по поводу выбранной специальности окончательно рассеялись. Ведь что может быть важнее, чем выяснять, с какой стороны от пупка находится ромавали (линия волосков) на теле красавицы? Помню, Максим Альбертович в запале бросился к доске, чтобы схематично изобразить ту самую красавицу и наглядно все прояснить (а вопрос действительно незаурядный, и в разные века эта самая линия волосков блуждала в разные стороны). Добрая половина красавиц общежития, где я жила, была привлечена к измерению глубины пупка, обнаружению трех складок на животе и протаскиванию ниточки между грудями – обязательные атрибуты классической индийской красавицы. Всегда с нежностью вспоминаю перлы из серии: «На третьем курсе уже пора бы знать, что такое “перевернутое наслаждение”» (кто еще не знает, читайте «Саттасаи»). Не то чтобы мы бесконечно читали любовную лирику, но по вполне понятным причинам многие моменты запомнились хорошо. С Максимом Альбертовичем мы продирались сквозь джайнский канон, составленный на довольно плохо изученном ардхамагадхи, постигали буддийскую мудрость, читая джатаки, разбирались в тонкостях средневековых диалектов и блуждали по изощренным лабиринтам санскритской драмы, ощутить красоту которой можно лишь преодолев существенное сопротивление лексико-грамматического анализа.

Максим Альбертович задавал ритм временным циклам – большим и малым. Точек отсчета было много, они были постоянны и создавали привычный ход вещей, который уже давно кажется мне естественным и своим собственным. Зимой всегда Индия, по приезде в Дели – пешая прогулка от Пахарганджа до Джама-Масджид, посещение тибетского квартала, Лоди-гарденс, на обратном пути – книжные магазины и битком набитые книгами чемоданы – часто не только свои, так как остановиться в погоне за сокровищами просто невозможно. Не раз мы улетали из Дели в одно время, и перед вылетом Максим всегда приглашал меня посмотреть на свой драгоценный улов – вся комната была завалена книгами, а он с особой нежностью выбирал ценные экземпляры, со смаком и блеском в глазах рассказывая, где и как нашел их.

Благодаря Максиму мы погрузились не только в Индию книжную, но и самую настоящую – прямиком с делийского Пахарганджа, вечно чадящего кострами, вокруг которых греются зимой, и оглашаемого то призывом к намазу, то песнопениями из индуистского храма, то гудками рикш, то окриками торговцев и разносчиков чая. Когда мы первый раз собрались в Индию, Алексей Алексеевич Вигасин, преподававший тогда у нас историю, закрыв глаза на несколько секунд, многозначительно сказал: «Завидую». И, как мы поняли позже, было чему.

Ночевка в аэропорту, поездка на первом утреннем автобусе сквозь неизменную дымку стремительно просыпающегося Дели, поиски нужного переулка среди бесконечного множества похожих, в каждом из которых в нос сразу бьет неповторимая смесь, состоящая из запахов масала-чая, свежих лепешек, мочи, помоев и благовоний, – это было начало настоящего приключения. Наконец мы нашли братьев, в гестхаусе которых Максим останавливался каждый год на протяжении больше десяти лет, наши имена прямо на улице записали в гроссбух, и мы заселились в крошечные номера, где белье хранило дух если не времен Акбара, то точно Шах-Джахана. Горячей воды, естественно, не было. Но местного мальчишку, который приехал из деревни помогать дяде за скромный оклад, можно было попросить нагреть целое ведро. Так как хинди был у нас вторым языком, а санскрит первым, мы просили это самое ведро в манере обнищавших, но очень гордых брахманов, причем века этак девятнадцатого, чем несказанно веселили окружающих. А мальчишка прямо-таки катался по полу от смеха. В итоге он, видимо, решил, что фотоаппарат – анахронизм у таких древних,