Место под солнцем - Полина Дашкова

Она даже имени моего не помнит. Только он, никого другогонет для нее на свете. А кто он такой, собственно? Ничтожество, пустое место,наглое жадное животное. Можно подумать, мне стало бы легче, если бы он былкрасив, умен, талантлив! Нет, нисколько. Возможно, мне было бы еще больней.Хотя, больнее некуда. Душа разрывается на части, когда представляю их вместе.Да что представлять, я столько раз видел. Он небрежно чмокает ее в щеку,похлопывает по плечу, трогает своими опытными горячими лапами мое сокровище,мое счастье…" "18 марта.

Чем отчетливей пахнет весной, тем мучительней сжимаетсясердце. Сегодня я увидел, как она выходит из церкви Большого Вознесения.Закончилась вечерняя служба. На ней был черный старушечий платок, надвинутыйсовсем низко, до бровей, длинная черная юбка. А из-под мокрого подолавыглядывают старенькие, изношенные кроссовки. Еще больше похудела, побледнела,лицо стало совсем прозрачным, и эти огромные космические глаза… Она согласиласьсесть ко мне в машину, чтобы я отвез ее домой. И молчала всю дорогу, толькокороткие реплики, как лучше проехать. И конечно – о нем: «Феликс Эдуардович, высегодня его видели? Как он?» Отвечаю, что он в порядке. Он всегда в порядке.Спрашиваю, как она себя чувствует? Не хворает ли? Почему такая бледная? И тутже начинаю нести всякую ересь, мол, вы живете с больной бабушкой. Если вамнужна помощь, я готов. У меня есть знакомые врачи, и вообще, вы должны знать,если вам что-то понадобится, я всегда… Замечаю, что вовсе не слушает. Глядит вокно. И вдруг перебивает на полуслове: «Феликс Эдуардович, вы знакомы с егоженой? Как вам кажется, какие у них отношения?» И я, жалкий дурак, начинаючитать ей лекцию, говорю, что отношения у них вполне стабильные, семейные, онникогда не уйдет из семьи, если вы это имеете в виду. До вас, мол, у него былиженщины, то есть он постоянно изменяет жене, но никогда не расстанется с ней.

И кто меня тянул за язык? Она прямо задрожала, больше несядет в мою машину, близко ко мне не подойдет… Он сломает ей жизнь, будь онпроклят!"

Каждую случайную и неслучайную встречу со своей «сказочнойпринцессой» Гришечкин описывал подробно – как она была одета, причесана,сколько раз взглянула на него и как именно взглянула. "14 мая.

Я заметил, она никогда не смеется, даже не улыбается… В этомон виноват, и только он. У него достаточно денег, чтобы купить для неенормальную квартиру, поместить больную старуху в хороший пансионат. Я попыталсязавести с ним разговор об этом, но в ответ – его обычный жесткий оскал,дурацкая усмешка. Какое мне дело? Куда я лезу?.." "8 июня.

Я видел, как она плакала. Жизнь готов отдать за нее, а онане приняла даже наручных часов. Я купил самые дорогие, швейцарские, оченьизящные, с золотым браслетом. Заранее уменьшил браслет. У нее тонкое запястье.Она не стала примерять.. Не взглянула, отвернулась. «Мне ничего не нужно.Спасибо». "27 июля.

Его жена уехала на гастроли. Они почти все время вместе.Нет, она не живет в его доме, она не может надолго оставлять свою безумнуюстаруху, но каждую свободную минуту она проводит с ним. И каждую секунду,постоянно, двадцать четыре часа в сутки думает о нем… Господи, как же я егоненавижу…"

Майор Кузьменко пробегал глазами страницу за страницей. Чемближе к сентябрю, тем острее ненависть к Калашникову и лихорадочней любовь кОльге Гуськовой. Это уже не любовь даже, а какая-то паника, истерика, словнотонкая ранимая душа влюбленного толстяка предчувствовала беду. Так. А вот этоуже интересно… "30 августа.

Я должен был ее увидеть. Оставил машину, пошел пешком. Япреследовал ее, как шпион, вошел следом за ней в метро, в котором давно неездил. Голова закружилась от толпы, я потерял ее из виду, но догнал довольноскоро. Я почти не сомневался – она выйдет на «Проспекте Мира». Она меня незаметила, шла как во сне, спотыкалась и плакала. Я стал противен самому себе.Впрочем, ничего нового нет в этом чувстве. Всегда был противен. Важно другое. Ядогнал ее, изобразил удивление, всячески подчеркивал случайность встречи. А онавдруг обрадовалась мне. Впервые. Я не поверил своим глазам. Она сталарассказывать быстро, словно в бреду, что порвала с ним, больше не может этоговынести. Он обещал, что поговорит с женой, как только она вернется с гастролей.Катя вернулась десять дней назад, и все по-прежнему.

Оказывается, она молилась, чтобы взорвался самолет, чтобыавтобус попал в аварию. Она думала, как было бы хорошо, если бы эта женщина,Катя, которая, в общем, ни в чем не виновата, никогда не возвращалась, исчезла.И вдруг фраза, от которой меня в пот бросило: «Кто-то из нас троих долженумереть».

Она говорила так громко, что стали оглядываться прохожие. Япотащил ее к какой-то скамейке, мы сели рядом, и я спросил: «Кто? Какие трое?»

Я-то, идиот, думал, что вхожу в этот заколдованныйтреугольник, но оказалось – нет. Он, она и Катя. В ответ – бормочет еле слышно:"Все кончится очень скоро и очень страшно. Пистолет выстрелит. Не важно, вкого… Спрашиваю: «Какой пистолет, Оленька?»

Она смотрит на меня безумными глазами и уже не бормочет,произносит четко, почти спокойно: «У меня в ящике стола лежит пистолет моегоотца. Он маленький, очень удобный. Кто-то из нас троих должен умереть. Так неможет продолжаться. Если я не решусь убить себя, то убью ее, эту женщину. А егоне сумею. Она или я… кто-то должен».

Никаких слез, сухие решительные глаза. Я не помню, чтоговорил ей, вероятно нечто разумное, ласковое, я пытался ее успокоить, а онатряслась как в лихорадке. Руки у нее совершенно ледяные, а глаза пылают сухим,нехорошим огнем. «Оля, пока не поздно, отдайте мне этот пистолет. От грехаподальше», – старался говорить спокойно, как бы даже равнодушно.

Молчит в ответ, смотрит на меня долго и пристально, потомнервно так губы облизывает и говорит:

«Какой пистолет, Феликс Эдуардович? Нет никакого пистолета.С чего вы взяли?»

Я знаю, ее отец был офицером. Мать, кажется, тоже. Что ямогу, кроме глупых слов? Но слов она не слышит…"

Прежде чем перевернуть страницу, майор Кузьменко встал,размял спину, затекшую от долгого сидения, прошелся по комнате, закурил. Адействительно, что мог сделать этот несчастный Феликс Гришечкин? Явиться к нейдомой? Позвонить в милицию? Заявление написать? Что он мог, кроме слов? А словона не слышала.

Следующая страница оказалась последней. Там было всегонесколько строк. "5 сентября.

Она все-таки сделала это. Но промахнулась, попала в него. Вэтом есть нечто символическое… О Господи, в этом нет ничего, кроме кошмара,запредельного, безумного кошмара, из которого надо как-то ее вытащить… Хорошо,что все-таки он, а не Катя…"

Последние строки были написаны неразборчивым, нервнымпочерком. Рука дрожала, к тому же кончались чернила. На этом дневник обрывался.