Место под солнцем - Полина Дашкова

– Знаю. Но папин пистолет не был для меня оружием. Бабушкахранила его как память. И никто им никогда не интересовался.

– Никто никогда? Но Феликс Гришечкин знал о нем.

– Да, я проговорилась как-то Феликсу. Случайно.

– Кто еще, кроме Гришечкина, мог знать о пистолете?

– Глеб.

– Еще? Вспомните, пожалуйста. Это важно. Кто бывает у вас вдоме?

– Врач из районной поликлиники, молодой человек из собеса,который приносит пенсию бабушке, старухи из нашего двора, с которыми бабушкаобщается.

– А с кем вы общаетесь? У вас ведь есть знакомые, подруги?

– Ко мне приходит иногда Маргоша. Маргарита Крестовская, моябывшая одноклассница.

– Она знает о пистолете?

– Маргоша? Понятия не имею. И вообще, при чем здесь Маргоша?

– Вы говорили ей когда-нибудь, что у вас есть пистолет?

– Не помню. Он многие годы лежал в шкатулке, в ящикеписьменного стола. Мои родители погибли, когда мне было семь. Я в последний разбрала его в руки при переезде. Разбирала ящики, достала, протерла и положила наместо, в шкатулку. Но это было два года назад.

– Протерли и положили на место? Он был заряжен?

– Я в этом не разбираюсь.

– В шкатулке вместе с пистолетом лежало еще что-то?

– Нет.

– Вы точно это помните?

– Совершенно точно.

– А пластмассовая коробка с патронами?

– Нет. Патронов не было. Да и вряд ли он мог быть заряжен.Мои родители – военные, они не держали бы в доме заряженное оружие в доступномдля ребенка месте. А этот пистолет всегда находился в доме, сколько себя помню.

– Дело в том, Ольга Николаевна, что пистолет был заряжен. Онстоял на предохранителе. Эксперты предполагают, что из него было произведенотри выстрела. Возможно, два пробные, тренировочные. Оружием действительно непользовались много лет. А затем его разобрали, прочистили, смазали – в общем,привели в порядок и обстреляли. Третьим выстрелом был убит Глеб Калашников.

– Я вас очень прошу, – тихо произнесла Ольга, – не надоповторять мне столько раз, что Глеб убит. Это больно. Его сейчас хоронят. Ядаже не могу с ним попрощаться. И еще, я прошу вас дать мне возможностьпоговорить с бабушкой. Ее надо успокоить. Она впервые попала в больницу. Ядолжна знать, как она себя чувствует.

– Хорошо, – кивнул Чернов, – я свяжусь с ее лечащим врачом.

Когда ее увели в камеру, Евгений Михайлович откинулся наспинку стула и прикрыл глаза. Он пытался понять, почему этот допрос так измоталего.

Следователь Чернов никогда не поддавался первымвпечатлениям. Он запрещал себе оценивать людей, основываясь на личных эмоциях,на простых человеческих симпатиях и антипатиях. Он видел, как милейшие обаяшкиоказывались отпетыми мерзавцами и как отвратительные с виду типы, тупыеублюдки, оказывались благородыми рыцарями.

Он нагляделся на лгунов всех разновидностей. Былиталантливые и бездарные, вдохновенные и ленивые. Одни врали от страха, отестественного желания выкрутиться или хотя бы потянуть время. И таких былобольшинство. Но встречались такие, которые врали из любви к искусству, безвсякой для себя выгоды.

Перед следователем Черновым разыгрывали истерики,эпилептические припадки, амнезию, глухоту, слепоту, патологическую тупость, аиногда – патологическую честность. Он умел ловить на лжи, расставлять коварныеловушки, загонять в логические тупики. Но сейчас был сам в тупике. Никакойлогики, сплошные чувства.

Если эта странная, совершенно сумасшедшая, но оченьобаятельная Ольга Гуськова все-таки застрелила своего возлюбленного, поддавшисьчувствам, то она гениально врет.

Перечитывая протокол допроса, он застрял на несколькихфразах. «Его отец любит только себя… Любовь матери эгоистична, это животнаялюбовь к своей плоти… о жене лучше не говорить…»

– Могла такая убить? – пробормотал Чернов себе под нос. – Апочему нет? Могла…

Гости продолжали приходить. Дверь в квартире не закрывалась.Катя не могла понять, сколько же народу сейчас в доме. Кто-то уже откланялся,кто-то только садился за стол. Произносили печальные тосты, выпивали нечокаясь.

– Пойдем, проводишь меня, – тронул ее за плечо Валера Лунек.

Они вышли вместе на лестничную площадку. Молчаливыйтелохранитель Митяй отправился сразу к машине.

– Арестовали Ольгу, – тихо сказал Лунек, – ты ведь знаешь,кто такая Ольга?

– Знаю, – кивнула Катя, – неужели она?

– Похоже, да. Ее взяли сегодня рано утром. Подробностей покане знаю, но раз взяли, значит, есть улики. Не надо никому пока говорить. Вообщеникому.

– Да, конечно… Странно, что этот милицейский майор ничего несказал мне.

– Скажет, – Лунек усмехнулся, – сообщит в официальномпорядке. И еще новость. Гришечкин погиб.

– Как?! Когда?

– Вчера разбился в машине. Налетел на рефрижератор. Сразунасмерть.

– Бедный… а вообще, это странно. Он так осторожно ездил.

Подъехал лифт, из него вышла женщина лет шестидесяти. Онабыла ярко, небрежно накрашена, от нее за версту разило перегаром.

– Катя, вот горе-то, детка! Ну горе-то какое, а? – Оназарыдала, смачно поцеловала Катю и тут же стала стирать пальцами с ее щеки следгубной помады. – Прости, деточка, я без приглашения, ты мне звонила недавно,Светку мою искала. И ничего даже не сказала, будто я чужая. А вот не чужая,всех вас помню маленькими, и тебя, и Глебушку. Мама-то здесь? А Надежда? А вытоварищ его? – Она громко шмыгнула носом и стала трясти руку Луньку. – А я ведьего во-от такусеньким помню, Глебушку. Такой был смешной, когда маленький. Ох,все они хорошие, пока маленькие. Моя вот пропала, авантюристка, ни слуху нидуху. Хоть бы позвонила матери-то, мерзавка.

– Элла Анатольевна, здравствуйте, – опомнившись, мягкопроизнесла Катя.

В проеме двери возникла улыбающаяся Маргоша.

– Кать, ну ты где? Валера, вы уже отчаливаете? Счастливо.

– Маргошка! – накинулась на нее Элла Анатольевна. – И тыздесь! Слушай, где Светка-то моя? Вы ведь вроде вместе собирались куда-то всубботу. Светка сказала… – Нет, мы не встретились, – быстро произнесла Маргошаи тут же спохватилась: