Слева Направо и Справа Налево - Дженнифер Линн Барнс

где я нахожусь, когда впервые даю другому человеку второй шанс.

Я продолжаю писать Анне. Открытка за открыткой. В моих посланиях все меньше скорби, все меньше слов сожаления. Вместо них я пишу истории о нас – все те хорошие, прекрасные моменты, которые у нас были.

О созвездии Летучей Рыбы.

О том, как считал ее веснушки – их двадцать три.

О том, как играли в «Виселицу», рисуя на руках.

Об игре в «Доски на полу» и ее шифр.

А в Праге, случайно обнаружив уменьшенную копию Эйфелевой башни, я дожидаюсь полуночи и под покровом темноты взбираюсь на нее – на самый верх.

И я не смотрю вниз.

Глава 45

Меня не должно быть в Нью-Касле. Я не должен был поддаваться порыву вернуться сюда и проведать их. Я знаю это, как и то, что уже почти шесть лет не получал никаких известий от матери и не видел ее. Пять лет, десять месяцев и семнадцать дней.

Не то чтобы я считал.

И все же мне нельзя стоять через дорогу от закусочной, где работает Анна, и наблюдать за ней через стекло. Она занята, в заведении много народу – так много, что мне требуется целая минута, чтобы заметить маленькую девочку, сидящую на диванчике у окна. Одна. Она играет, но не ест, и, если я не ошибаюсь, ей уже лет пять-шесть.

Пять лет, десять месяцев и семнадцать дней. Дочь Анны сидит на коленях, как будто не может заставить себя сесть ровно. Ее волосы растрепаны и точно такого же оттенка – вернее, оттенков, – как у ее матери.

Я завороженно наблюдаю за ней. Один факт об Эйвери: она строит замки из сахара.

Я ухожу и возвращаюсь. Ухожу и возвращаюсь. Я повторяю себе, что не увижусь с Анной. Что не останусь. Что я здесь только для того, чтобы убедиться, что с ними все в порядке.

Но мы с Анной всегда были лжецами.

На улице кромешная тьма, когда Анна Слева Направо и Справа Налево открывает заднюю дверь закусочной. В обеих руках у нее пакеты с мусором. Внутри никого нет, кроме Эйвери, спящей на диванчике за столиком в углу. Я слышу, как Анна выбрасывает мусор в бак, как разворачивается и возвращается к закусочной. Но когда она открывает дверь и в переулок проникает свет, Анна внезапно замирает.

Неужели она почувствовала меня?

Падающий из закусочной свет позволяет мне увидеть, как Анна поворачивается в мою сторону и закрывает глаза. Она закрывает дверь, и переулок снова погружается в темноту. Мне требуется несколько секунд и столько же ее шагов по тротуару, чтобы понять, что она делает.

Игра «Закрой глаза». Я тоже закрываю глаза и прислушиваюсь. Я чувствую, как она приближается.

– Ты всегда хорошо играла в эту игру, – тихо говорю я.

Мне не стоит этого делать – а может, и стоит, – но в любом случае, я должен.

– Я хочу получить свои открытки, – голос Анны все такой же. Голос моей идеальной Анны.

– Что заставляет тебя думать, что я подписываю тебе открытки? – парирую я.

– Потому что я тебя знаю, – машинально отвечает Анна. – И потому что я тоже подписываю тебе открытки. Я отправляю их Джексону на случай, если ты вдруг надумаешь туда вернуться.

Не знаю, что удивляет меня больше: то, что Джексон каким-то образом умудряется получать почту, или то, что Анна рискует всем, отправляя их в Роквэй-Вотч.

Я молча вытаскиваю из кармана стопку открыток и протягиваю ей. У меня перехватывает дыхание, когда ее пальцы задевают мои.

– Меня не должно здесь быть, – я заставляю себя сказать это вслух. Чем дальше я отсюда, тем в большей она безопасности. Если мой отец выяснит, где она, ее семья тоже может узнать об этом. А еще есть моя мать и черт знает кто еще, кто отправил мне портрет Анны, когда она была беременна.

– Я не должен… – начинаю я.

– Знаю, – не дает договорить мне Анна. Мы оба все прекрасно понимаем, и все же я здесь. Мы здесь.

– Я видел ее, – тихо говорю я, – Эйвери.

Нашу девочку.

– Я знаю, – говорит Анна, но тут же продолжает: – О твоей матери.

– Моя мать умерла, – у меня всегда отлично получалось блефовать. – Она умерла много лет назад.

– Элис приходила ко мне, – слова Анны перечеркивают все, что я только что сказал. – Тогда Эйвери была еще совсем крохой и вечно влипала в истории. Такая непоседа!

Мой мозг принимается лихорадочно соображать, а земля чуть не уходит из-под ног. Но я цепляюсь за ее последние слова.

– Очевидно, что у нее твой живой ум и она такая же бесстрашная. Вся в мать.

Один факт об Анне: я все еще могу заставить ее смеяться.

Один факт обо мне: я должен спросить.

– И чего хотела моя мать? – Мне становится не по себе от мысли, что женщина, которая предупреждала меня держаться от Анны подальше и просила оставаться мертвым для всего мира, вдруг сама явилась к ней.

– Она сделала мне предложение.

– Какое предложение?

Анна прижимает ладонь к моей щеке, и внутри меня все обрывается. Уже долго ко мне никто не прикасался, и тем более она. Мое тело каждой клеточкой отзывается на это прикосновение, и поэтому до меня не сразу доходит, что это и есть ответ Анны.

Что именно предложила ей моя мать.

– Меня, – хрипло говорю я.

Анна обхватывает мое лицо обеими руками.

Я это ты, а ты – это я.

Она запускает пальцы в мои волосы. Я повторяю ее движения, и мои пальцы оказываются в ее волосах.

– Ты отказалась, – заключаю я, сделав единственный возможный вывод.

Моя мать предложила Анне возможность быть со мной, но Анна отказалась.

– Мне пришлось бы исчезнуть, а Эйвери… – Анна не может закончить фразу, и я все понимаю без слов. Анна живет ради Эйвери. Эйвери – все для нее и даже больше.

– Тебе что-то угрожает после отказа? – спрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает гнев.

Анна сжимает мои волосы в своих пальцах.

– Только если ты останешься.

Остаться. Я знаю цену этому слову. Когда-то давно, когда мой мир был соткан из тьмы и боли, Анна осталась.

– Ничего не понимаю, – отвечаю я.

– Мы и не должны ничего понимать. – Больше она ничего не говорит, но и так все ясно: это ради нашей же безопасности.

Это противоречит моим инстинктам – видеть тайну и даже не пытаться ее разгадать. Но я не могу не думать – а последние несколько лет я