Слева Направо и Справа Налево - Дженнифер Линн Барнс

мыслью, которая не вызывает сомнений: я должен ее увидеть.

И вот передо мной измученная, но живая и здоровая Анна не спит, держа на руках свою дочь. Нашу малышку.

Мы встречаемся взглядами. Я читаю ее мысли, как открытую книгу. Анна не ожидала, что я вернусь. Она обожает своего ребенка. Она переживет, если я снова уйду, но больше всего на свете ей хочется, чтобы я остался.

Я подхожу к ней. На прикроватном столике лежит свидетельство о рождении. Анна заполнила его только частично. Записанная там фамилия – Грэмбс – доказывает, что моя мать не блефовала, когда утверждала, что знает личность отца ребенка и что Рики Грэмбс – жалкое ничтожество.

А еще Анна выбрала девочке второе имя, хотя с первым пока не определилась.

– Кайли, – я сразу понимаю ее задумку. – Как Кэйли, с разницей в одну букву.

– В память о ней, – объясняет Анна. – Такие вот она поставила условия.

Я вспоминаю о ее сне о Кэйли.

Анна никогда не говорила этого, но я знаю, что какой бы практичной реалисткой она ни была, в глубине души ей всегда хотелось верить, что ее сон о Кэйли был не просто сном. И я не могу не думать об обещании, которое Кэйли взяла у Анны, обещании танцевать каждый день и жить дальше, без сожалений.

В голове вновь звучит голос матери: «Если ты останешься здесь, если перестанешь быть призраком, я больше не смогу защитить тебя. Или тех, кого ты любишь».

Я беру ручку, которая лежит рядом со свидетельством о рождении.

– Что ты делаешь? – спрашивает Анна.

– Ставлю свою подпись. – Я царапаю буквы в графе, где должно стоять имя отца ребенка. – За него.

Я пристально смотрю на имя – Рики Грэмбс – и понимаю: если бы собрался остаться, если бы посчитал угрозы пустыми, я бы вписал туда свое имя.

– Останься, – тихим голосом просит Анна, и у меня чуть не подкашиваются ноги.

– Не могу, Анна, – самое лучше и ценное в жизни нужно защищать любой ценой. – Отец знает, что я жив. Куда бы я ни отправился, он все время дышит мне в спину. Хочет вернуть меня, или то, что я забрал, или нас обоих. Но я не позволю, чтобы он добрался до тебя, – я говорю ей правду, просто не всю. Дело не только в моем отце. Я смотрю на малышку, спящую на ее груди, на крошечные пальчики, сжатые в кулачки. – И до нее.

Дело не в моем отце. И не в моей матери. Есть кто-то еще, некая третья сторона, и ее вмешательство тревожит меня больше всего остального. Та открытка с готическим замком и девушкой в белом плаще и с волосами цвета воронова крыла вызвала у моей матери очевидный и неоднозначный интерес.

Но какое это имеет значение сейчас? Когда мое «жили они долго и счастливо» прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки?

– Подержи ее, пока еще есть время.

Пока еще есть время. Я уже держал малышку на руках, когда она только родилась. Но я знаю, что Анна тоже понимает это: мы должны попрощаться.

Мысль об этом разрывает мне сердце. Но я прижимаю девочку к груди, а Анна смотрит на меня так, словно мысленно снова рассказывает себе нашу сказку.

В тридевятом царстве…

– Шрамы остались? – спрашивает она, кивая на мою грудь. Но я-то знаю, про какие шрамы она говорит.

– И не один, – отвечаю я и утыкаюсь в макушку малышки. И тут дочь Анны открывает глаза и смотрит прямо на меня. Она и правда вся в мать.

– Эйвери, – я не собирался предлагать имя, но оно само пришло на ум. Да еще такое подходящее, в нашем с Анной духе. – Эйвери Кайли Грэмбс.

Я перевожу взгляд с малышки на Анну.

– Переставь буквы.

Часть меня готова к тому, что Анна сейчас скажет мне, что у меня нет права предлагать девочке имя, если я не собираюсь остаться.

Но она улыбается мне своей незабываемой, сногсшибательной улыбкой Анны-Одинаково с начала и с конца.

– Эйвери Кайли Грэмбс. И если переставить буквы…

Я возвращаю ей малышку и вижу, как заблестели ее глаза.

– Риск и игра.

Это то, чем мы с Анной всегда были. Наши игры. Риск, который она взяла на себя, когда решила ухаживать за мной и спасти любой ценой, прекрасно понимая, что ее семья убьет ее, если обо всем узнает. Риск, который я взял на себя, когда пришел сюда сегодня вечером, чтобы попрощаться.

Я встаю на колени рядом с больничной койкой Анны, готовый спуститься ради нее до самого ада.

Жаль, что я не могу сказать ей, что люблю ее больше, чем ненавижу себя. Жаль, что она не узнает, что я отдал бы все, чтобы остаться. Но все, что я могу сейчас отдать любви всей своей жизни, – это стопка открыток, которые я подписывал для нее невидимыми чернилами.

Глава 44

Я возвращаюсь к тому, на чем остановился: продолжаю наши невеселые «веселые старты», заставляя своего отца и его многочисленных сыщиков гоняться за мной по всему миру, но что-то во мне неуловимо изменилось. Осознание этого приходит, когда я уже пересек полмира, когда мне больше не снятся сны, в которых я остался, и когда я перестаю просыпаться, шепча имя Анны.

Бали, Индонезия. Именно там я и нахожусь, когда до меня доходит, что я уже не так сильно себя ненавижу. Стоя в заброшенном, полуразрушенном парке аттракционов – по слухам, в нем водятся привидения, он зарос, частично сгорел и покрыт граффити, – я думаю о пожаре на острове Хоторнов и о разрушающемся маяке, который когда-то был мне домом.

«Можешь считать меня сентиментальным, но я нахожу особую красоту во всем, что было создано с конкретной целью и продолжает жить, даже утратив смысл своего существования».

Когда-то я был как тот маяк, а теперь я похож на это место, усыпанное битым стеклом, заросшее диким виноградом, и возможно, населенное парочкой злых духов. Но в нем тоже есть своя красота. Определенная сила. И если я прислушаюсь к ветру, то почти услышу голос Анны, которая говорит мне, что шрамы – это всего лишь символ того, что ты выжил.

Время относительно. Несмотря на континенты и годы. А мой отец настойчив – тоже несмотря ни на что. И несмотря на то, что я все так же хорошо умею исчезать, я больше не призрак.

Вайтомо, Новая Зеландия. Вот где я нахожусь, когда впервые спасаю того, кто этого не заслуживает. Вот