Слева Направо и Справа Налево - Дженнифер Линн Барнс

только и делаю, что думаю, – о том, как отреагировала моя мать, когда увидела открытку с изображением фигуры в капюшоне. Это было в ту ночь, когда родилась Эйвери.

«Могло быть и хуже», – сказала она. И что тогда, что сейчас я уверен: лучше нам не знать, что может быть хуже.

Я сглатываю.

– Расскажи мне что-нибудь про нашу девочку, – шепчу я, поглаживая пальцами подбородок Анны, ее скулы. Запоминая эти ощущения.

Мне бы хотелось, чтобы у меня была другая фамилия, не Хоторн. Чтобы я родился в обычной семье, с обычными папой и мамой.

Мне бы хотелось быть обычным человеком.

Пальцы Анны гладят мое лицо, повторяя мои движения.

– Эйвери быстро теряет интерес ко всему, с чем ей легко справиться.

Я улыбаюсь, хотя это больно.

– Не все из нас ищут легкие пути.

В воздухе тяжестью повисают слова, которые мы не в силах сказать друг другу. Губы Анны замирают в миллиметрах от моих, и я думаю, что надо поцеловать ее, пока еще есть время. Мысль о том, что я могу поцеловать ее в последний раз, невыносима.

– Ищущи, – шепчет она, когда я целую ее, и целует меня в ответ.

– Ада, – шепчу я.

– Тебе нельзя больше возвращаться, – Анна целует меня так, словно все эти годы каждую ночь целовала меня в своих снах. Этот поцелуй говорит: «Это все ты». Он говорит, что ее тело было создано для меня, а мое – для нее.

Она целует меня так, словно мы не собираемся прощаться.

– У нас забирают, и забирают, и забирают, – шепчу я.

– И мы горим, и горим, и горим, – отвечает Анна, продолжая целовать меня. Это и скорбь, и молитва, и обещание разом.

– Но иногда, с правильным человеком… – голос у меня срывается, и я отстраняюсь, потому что она не сможет сделать это первая. И потому что я на все готов ради Анны-Одинаково с начала и с конца.

– Иногда, – снова начинаю я, и смешанные чувства разрывают мне душу, – этого достаточно.

Например, знать, что Анна и Эйвери в безопасности. Что Анна живет ради Эйвери. Что то, что было, есть и будет у нас с Анной, – это наша реальность.

Наше «навечно».

И этого достаточно.

Эпилог: годы спустя

У Эйвери глаза ее матери. Она уже подросток, и мы поглощены игрой в шахматы – и это уже не в первый раз. Мы играем в общественном парке. Она думает, что я бездомный, и в каком-то смысле так оно и есть.

Но я здесь.

Я здесь, потому что Анны-Одинаково с начала и с конца больше нет.

Девять лет, один месяц и двадцать три дня. Именно столько времени прошло с ночи нашего с Анной прощального поцелуя, когда как-то утром в Сеуле какой-то ребенок протянул мне книгу сказок, написанную на незнакомом мне языке.

Внутри книги был вложен некролог.

Я помню, как смотрел на надгробие, всей душой желая, чтобы это оказалось ложью, и думал: «Мы ведь всегда были лжецами, я и Анна». Но пусть даже вместо «АННЫ» на камне было выгравировано «САРА», я знал – это правда.

Она умерла.

Потому что Анна никогда бы не оставила свою дочь, пока ее сердце может биться и пока она еще может дышать.

Я не помню, как упал на колени, но помню, что стоял на них. Я помню, как зарывался пальцами в землю и думал о Джексоне, закапывающем свой виски. Помню, я думал, что научился жить без Анны-Одинаково с начала и с конца, как и раньше, день за днем, но мысль о том, что я буду жить в мире без нее, заставляла меня чувствовать себя так, словно я вернулся в каменную комнату.

Или как лежать в безлюдном переулке, истекая кровью.

Или как стоять на скале и смотреть в черную бездну.

Я помню, как думал: «Везде боль».

Когда я в первый раз играл в шахматы с Эйвери в парке, я говорил себе, что мне просто нужно увидеть ее, убедиться, что с ней все в порядке. Во второй раз мне удалось выяснить, что она живет со старшей сводной сестрой. В третий раз я проследил за ней до квартиры ее сестры и понаблюдал за ними.

Они чем-то напомнили мне Анну и Кэйли.

В пятый раз она обыграла меня дважды.

В шестой трижды.

В седьмой раз Эйвери, должно быть, поняла, что я уже несколько дней ничего не ел, потому что предложила пари: если она выиграет, я позволю ей купить мне сэндвич.

Я не уехал.

Я остался.

И снова остался.

На несколько недель, потом на несколько месяцев. Моя мать так и не явилась ко мне с предупреждениями и угрозами.

Я приходил на могилу Анны только тогда, когда был уверен, что меня никто не увидит. И вот однажды, когда прошло уже полгода, я заметил в траве рядом с надгробием шашки. Эйвери тоже приходила.

Один факт о нашей девочке: Анна научила ее играть в шашки.

Вдохновленный подарком Эйвери, я решил оставить кое-что от себя и положил между шашками и надгробием маленький кубик, который сложил из бумаги.

Внутри были пакетик с сахаром и еще одна головоломка.

Время ограниченно.

– Твой ход, принцесса, – говорю я Эйвери. Она знает, что меня зовут Гарри. И я уверен, что она считает, что я намного старше, чем есть на самом деле: у меня заросшая борода и грубый голос – кроме нее, я больше ни с кем не разговариваю.

Один факт об Эйвери: она никогда не жульничает.

Еще один факт: она никогда не сомневается.

– Никакая я не принцесса. – Она передвигает своего коня. – Твой ход, дедуля.

Она хорошая девушка. Чертовски хорошая.

– Несносная девчонка, – ворчу я, рассматривая фигуры на доске.

Еще три хода, и она выигрывает партию.

Один факт об Эйвери: она умеет злорадствовать.

– Королева, ни больше ни меньше, – говорит она.

Дочь Анны не из тех, кто будет убегать или прятаться. Она решительная и сильная, и у нее такой же живой ум, как и у ее матери.

Я все время мысленно говорю Анне, что Эйвери невероятная.

Я хмурюсь, хотя мне хочется улыбнуться, и смотрю в глаза Эйвери, такие же, как у матери.

– Несносная девчонка, – говорю я.

«Наша девочка», – думаю я про себя.

Эйвери ничего не знает, и я не уверен, смогу ли когда-нибудь рассказать ей все. Перестану ли я когда-нибудь осматриваться, оглядываться через плечо и отворачиваться от каждого телефона или фотоаппарата, которые вижу.

Пока что мне достаточно просто присматривать