Место под солнцем - Полина Дашкова

Наверное, он поступил по-свински тогда, выгнал вон, не далденег и даже не позвонил в Онкоцентр знакомому хирургу, хотя обещал. Нопобоялся – вдруг потом хирург этот вздумает поделиться с ним результатамиоперации, рассказать о состоянии больной? Или кому-то в досужей беседепроговорится о том, что он, Егор Баринов, просил за какую-то там СветлануПетрову. А кто она ему, интересно? С какой стати он просил? Массажистка? Ага,знаем мы этих массажисток… Жизнь летит так быстро, мелькает пейзаж за окном, и,какой он на самом деле, живой или нарисованный, красивый или безобразный, вовсене важно. Он уже позади. Проехали. А все-таки иногда хочется вернуться назад ичто-то там из прожитого подправить, подчистить, изменить. Вроде бы зачем? Какаяразница? Ведь проехали… А все равно хочется. Однако поезд несется с дикойскоростью, без остановок. Если прыгать на полном ходу – разобьешься.

Егор Николаевич вылез из-под одеяла, поеживаясь, прошел накухню, открыл холодильник, достал пакет топленого молока. Теплое топленоемолоко с медом действует успокаивающе, как очень мягкое, безвредное снотворное.Эх, раньше надо было, вечером еще. А теперь уже третий час ночи.

Пока грелось молоко в микроволновой печи, Егор Николаевичусилием воли пытался прогнать от себя неприятные воспоминания и разбудить вдуше совсем другие – нежные, романтические. Такие тоже есть.

Были осенние подмосковные рощи, тонконогие горячие жеребцы,звуки греческого танца сиртаки, гибкая летящая фигурка, легкие пальчики,шоколадные глаза. Да, вот здесь, пожалуй, не нужно ничего подправлять иподчищать. Ну, разве что, ту дурацкую новогоднюю ночь… Странно получается –каждому, даже распоследнему цинику (а Егор Николаевич был таковым и нестеснялся в этом самому себе признаться) в глубине души хочется чего-тоэтакого, чистого и красивого – чего нет в жизни. Однако есть или нет? Где взятьумника, который точно ответит?

Звякнула печь, сообщая, что молоко согрелось. Он стал питьосторожными, маленькими глотками.

Так случилось, что давний, почти забытый роман с КатейОрловой имел короткое, неожиданное и совершенно одностороннее продолжение. ЕгорБаринов определил это для себя как последнюю вспышку ностальгии по красивойлюбви.

Прошлой зимой он решил устроить себе небольшой тайм-аут. ВИспании, на Канарах, есть остров Тенерифе, и там, высоко в горах, над облаками,в кратере мертвого вулкана стоит одинокая гостиница, в которой почти никто неживет. К кратеру ведет опасный горный серпантин, даже любопытные туристы редкодобираются туда. Кроме гостиницы, нет ничего, только заброшенная лютеранскаякирха. Вокруг ни души, небо над головой, чистейший горный воздух, вечная весна,и такая красота, что дух захватывает.

Егор Николаевич давно мечтал пожить несколько дней в этойгостинице и вот, когда почувствовал, что нервы на пределе, решил освежиться,побаловать себя красотой и полным одиночеством.

Он так устал, что не хотел брать с собой вообще никого.Купил билеты, сел в самолет, потом взял напрокат машину в аэропорту ТенерифеРьена София и отправился на Пьясо-дель-Тьеде, три тысячи семьсот километров надуровнем моря.

Дорога оказалась сложной и опасной. Сонные испанские деревнис безлюдными булыжными улочками, беспризорными велосипедами у крошечных баровпопадались все реже, серпантин поднимался все выше, становился совсем узким,давал такие крутые зигзаги, что даже щекотало под ложечкой. Наплывал тяжелыйтуман, обволакивал машину слепой молочной белизной, сердце подпрыгивало накрутом повороте от ощущения, что движешься страшно высоко над землей, сквозьоблака, в полном одиночестве. Где-то далеко внизу осталось море, яркаякурортная жизнь, кубики отелей.

Над облаками светило солнце, дорога шла сквозь буковый лес.Трехсотлетние деревья росли совсем близко, обступали узенькое шоссе,прикасались тугими сочными листьями к окнам машины. В чистом разреженномвоздухе краски казались совсем другими, более насыщенными, зелень, пронизаннаясолнцем, была изумрудно-прозрачной. Свет стал ярче, тени гуще и черней.

Потом начиналась застывшая вулканическая лава, бурая, какзапекшаяся кровь, редкий сухой кустарник, абсолютная, космическая пустота итишина.

Номер в полупустой одинокой гостинице стоил совсем недорого,Егор Николаевич с аппетитом поужинал в маленьком уютном ресторане и перед сном,взглянув на огромные, ослепительные звезды в черном небе, почувствовал себя летна двадцать моложе.

Первые два дня он отсыпался, наслаждался бездельем итишиной, прозрачным горным воздухом. На третий день, прогуливаясь после обеда,он зашел в заброшенную гулкую кирху и замер. У алтаря, задрав вверх голову ирассматривая разбитые цветные витражи, стояла Катя Орлова.

Он удивился. Но не столько самой встрече, сколько своейвнезапной радости. Если и хотел он кого-то вот так, случайно, увидеть в этомкрасивом безлюдном месте, то, пожалуй, только ее, Катю Орлову. Она была здесьочень кстати, как бы вписывалась в космический пейзаж и казалась невероятнокрасивой в длинном бледно-голубом платье из какой-то легкой, летящей ткани. Неуспев даже поинтересоваться, одна ли она здесь, собирается ли пожить в этойгостинице, или просто приехала с побережья на несколько часов посмотреть кратерпотухшего вулкана, Баринов бросился к ней с объятиями и поцелуями.

Она поздоровалась удивленно, приветливо, мягко устраниласьот объятий.

– Егор? Надо же, как странно… А мы с Глебом приехали вчерана неделю, живем в отеле в Лос-Кристьянос, на побережье. Он остался загорать напляже, а мне захотелось съездить на вулкан.

– И ты решилась одна вести машину по такому опасномусерпантину? Катенька, Господи, как же я рад! Сто лет тебя не видел! А ты рада?Ну хоть немножко?

– Немножко рада, – улыбнулась она, – а ты здесь с женой?

– Я один. Вырвался на неделю. Устал как собака. Ну,расскажи, как ты?

Они вышли из кирхи, прошли пешком по шоссе, довольно далеко,к буковому лесу. Он сам не заметил, что говорит без умолку, вдохновенножалуется ей на свою тяжелую, запутанную жизнь, на бессонницу, на холодную,совсем чужую женщину, с которой недавно торжественно отпраздновал серебрянуюсвадьбу, на то, что не с кем поговорить, хотя целые дни проходят в разговорах,и никто его, бедного, не понимает, не жалеет, не любит.

– Я знаю, твой Калашников тоже не подарок. Если бы ты тогдане убежала… это ведь вышло совсем случайно, а ты даже не захотела выслушатьменя.

– Не надо, Егор, – поморщилась Катя, – это было давно и неправда.

– Это правда. Возможно, это единственная правда, котораябыла в моей жизни. Ив твоей тоже. Ты была совсем молоденькой, а потому –максималисткой и совершенно не умела прощать. Наверное, сейчас уже научилась?