Литературный Сахалин, 1959 - Леонид Степанович Токарев

сапогами японцев и белогвардейцев, «бешеный капитан» увел пароход в далекую бухту. Он не хотел превращать его в плавучий публичный дом. Потом все это пригодилось. Советская власть оставила его у кормила. К новой власти капитан относился равнодушно: в море он все равно был полновластным хозяином судна. Уважал же он одно — силу, обычно — собственную.

Сейчас сила стояла перед ним — четверо молодых парней. Чем черт не шутит? Может быть, именно они и обломают ему рога? Нужно было искать выход.

— Пятьсот человек я не могу посадить в карцер, — спокойнее заговорил капитан. — Но я подчинюсь только прямой угрозе…

«Бешеный капитан» хитрил. Николай решил поддержать игру.

— Вы знаете, что я получил ультиматум, в котором меня угрожают немедленно выбросить за борт?..

Николай дипломатически молчал. Пауза затягивалась.

— Хорошо!.. В порту я подам рапорт. Вы ответите перед судом.

— Идет! — весело сказал Николай. — Значит, о главном мы договорились. Миша, размещай ребят!

Михаил вылетел пулей.

— Но это еще не все, — продолжал Николай. — У нас кончилось продовольствие…

— У нас тоже. Команда доедает крохи.

— Но в трюмах «Тобольска» — мешки с пшеном. Нужно составить акт…

Капитан отчаянно махнул рукой и сел в кресло. На такую наглость — тронуть груз — на борту его парохода еще не отваживался никто.

— Обратитесь ко второму помощнику. Материальную ответственность за груз несет он.

Николай подмигнул Иосифу. Тот бесшумно исчез в коридорчике.

Через несколько минут Огонек уже принес волнующее известие в носовой твиндек.

— Коммуна! — орал он, прыгая через мешки. — Коммуна, ребята!

— Какая коммуна?

— Есть решение организовать пароходную комсомольскую коммуну! Вечером каша будет!..

Вечером, действительно, принесли пшенную кашу, дымящуюся, рассыпчатую и чертовски вкусную. Ее варила «ударная группа» и для комсомольцев, и для команды.

Иван Костырев и Огонек ели из одного котелка. Глядя на блаженное лицо Огонька, уписывавшего «пшенку» за обе щеки, Иван вдруг разозлился и щелкнул его по лбу тяжелой солдатской ложкой.

— Ты чего? — обиделся Огонек

— «Коммуна, коммуна»! — передразнил Иван напарника. — Ты думаешь, в коммуне самое главное кашу жрать? Ты сначала построй ее, коммуну, а потом лопай! Понял?

Огонек ничего не понял, но на всякий случай согласился и перевел разговор:

— Теперь, глядишь, суток через трое и на месте будем…

Он ошибся на одни сутки. На двадцать второй день после выхода из Владивостока «Тобольск» был на траверзе Александровска. Все высыпали на палубу, до рези в глазах всматривались в серую полосу тумана. Где-то за туманом мерно бил колокол: «Донг!.. Донг!.. Донг!..»

Вода кипела у борта, разбегалась гладкой волной, покрывалась кружевами пены. Сипло и мощно взревел пароходный гудок, с лязгом врезались в воду якорные цепи.

Мишка вытащил на палубу свой мешок. Гулко билось сердце. Вышел из рубки капитан, стал на мостике, посмотрел вниз. Мишка задорно кивнул ему головой, знай, мол, наших! Капитан чуть ухмыльнулся. Настырные эти ребята ему в общем понравились.

Пятном из тумана выплыл катер-жучок, за ним — деревянная шаланда. Спустили трап. Первыми на него поднялись пограничники с винтовками. Потом трое парней и девушка в платке — сахалинцы! Пробиться к ним сразу же стало невозможно.

Через три часа от трапа отваливал последний кунгас.

— Даешь Сахалин! — весело закричал кто-то из комсомольцев.

Матрос у трапа — грязный бородатый детина, взглянув вниз, на кучу тел, мешков и ящиков, пробурчал со злорадством:

— Погоди орать. Тут тебя научат… Известно — Сахалин!..

КАМЕНЬ В ОКНО

Скука в чужом городе!

Васька Васильев сидит у окна, положив голову на подоконник. На фиолетовом от старости стекле сохнут редкие брызги дождя. За окном — тонет в грязи корявая уличка. Косые стены домов кажутся почти черными — то ли от старости забурели, то ли от дождя.

Изредка пройдет по улице прохожий, неловко выдирая яловые сапоги из черного месива. А то все спокойно, в лужах отражаются кудрявые низкие облака.

Васькины скулы сводит острая зевота. Пропадешь тут с тоски!

За несколько дней Васька, как и другие комсомольцы, излазил городишко вдоль и поперек. Закрыв глаза, он без труда представляет его весь — от порта до Косой улицы, поднимающейся к перевалу.

Портом в городе торжественно называют обыкновенный ковш — деревянный четырехугольник, выдвинутый в море. Внутри его трутся друг о друга на мелкой волне грязные кунгасы и тупорылые утюги-катера. На пирсах пахнет гнилой селедкой. Они беспорядочно загромождены штабелями бочек и ящиков. Ветер, несущий грозный запах моря — соленой воды и водорослей, треплет рваную парусину.

На пирсе кучками сидят люди — мужики в рваных шубах, бабы в грязных кофтах, уродливо перетянутые платками. Тут же сопливые ребятишки, одни играют, другие спят, третьи ревут.

Ждут обратного парохода на материк. Когда он придет — неизвестно. Мужики подсылают жен ловить за полу портовое начальство. Бабы долго выкладывают свои беды стивидору — грузному мужчине в форменной фуражке, плачут. Грузчики и матросы отмахиваются от них, как от мух.

Народ голодный, с тоской в глазах. Им бы только на материк добраться, а больше ничего не надо. Попадется иногда и злой человек. Плюнь на него — зашипит.

Сахалин ты, Сахалин…

Сопочка с углями…

Провались ты, Сахалин…

С длинными рублями…

Прислушался Васька к этой песне, нашел за штабелем сидящего на узелке остроносого худого парня. Нагло прищурился парень на Ваську, спросил в упор:

— Курить — давай?

Васькина рука сама полезла в карман за махрой. Парень свернул жирную самокрутку, пыхнул дымком, медленно оглядел с головы до ног неожиданного благодетеля.

— На материк?

— Не, с материка.

— Вербованный?

— Комсомолец…

— Ерой, значит? — с нескрываемым ехидством спросил парень.

Не знал Василий, что ответить. С одной стороны вроде бы и верно — герой.

— Видал я как вас из порта гнали… Человек с тыщу будет…

— Кто гнал?

— Да ты не кипятись! Ерой с дырой… Я сам таким дураком был. Наобещали нам тут златые горы… Приехали — жрать нечего, сырость, начальство волком смотрит… Да провались он, Сахалин, сгори ясным огнем!..

От порта Васька шлепал по грязи в город, километра три прыгал по болоту с кочки на кочку. Смутно было в Васькиной голове. Не так представлял он себе Сахалин. Оказывается, народу тут много и некоторые даже бегут, не выдерживая голодухи и холодной островной тоски.

Местный народ — странный, не нашенский. Мнят себя гордо, разговаривают нехотя, смотрят с тайной усмешкой. Приезжие — переселенцы — много мечутся, кидаются из стороны в сторону, от начальника к начальнику, то тоскуют, то смеются без причины. Совсем характер потеряли.

Встретил Васька у старой почты земляка — крестьянина из своего уезда. Обрадовался, было. Душу отвели за домашним разговором. Вместе зашли на базар, подивились на