Словесность Индии и Ирана. Сакральный текст и смеховая культура - Коллектив авторов

чаще, и видно, как туча подступает снизу, а потом стремительно наползает наверх – уличные товары скорее накрывают, сейчас хлынет. Кофейного цвета потоки побегут по кручам, сплетаясь и расплетаясь. Соседняя вершина по ночам вспыхивает мерцающими зарницами, и в окне отсвечивают мокрые крыши Маклеода.

В продолжение этой борьбы с тибетским, уже в московской жизни, было положено правило каждый вечер читать тибетскую версию «Лалитавистары», сверяя с санскритским текстом. «Лалитавистара» к тому времени уже несколько лет была в работе, и, наконец, к 2017 г. сложился первый том – семь глав переводов: санскритская версия и две китайских, и каждая глава предварена подробным исследовательским введением[1]. Эта работа тоже имела свое отражение в путешествии. Ведь житие Будды построено на постоянных переходах между местами его ключевых событий, и в течение многих веков паломники вторили этим передвижениям. Поэтому придумали сделать примерно то же самое – посетить места, традиционно связываемые с теми самыми событиями. Такие странствия были не столь необычны до тех пор, пока речь шла о поездке в Сарнатх как место первой проповеди, или в Гайю, куда стекаются во множестве буддисты со всего мира. Но мало кто из европейцев добирается до Джетаваны или Кушинагары, затерянных на севере Индии в довольно глухих местах, куда не дотягивают даже вездесущие старенькие автобусы и надо пересаживаться в местное «темпо» – моторикшу с лавочками для сельских пассажиров. Такой обзор был одновременно «археологичным» – места-то все отождествлены и исследованы археологами, среди которых возвышается фигура Александра Каннингема, – и «литературным» – в дороге читали записки паломника Сюань-цзана, а в уме держали «Лалитавистару». Путешествовали все трое – Максим Альбертович, его аспирант Дмитрий Комиссаров и я, как раз в то время (в 2010 г.) намеревавшиеся всерьез приняться за первый том переводов.

Замысел «Лалитавистары» возник намного раньше, когда М. Русанов дал эту тему Д. Комиссарову для дипломной работы и потом уже для диссертации. Видеть, как они занимаются, вызывало просто зависть к этому ученику – они просиживали часами, прорабатывая каждое слово. Когда стали работать над книгой, мы сидели уже втроем, и так досидели почти до конца второго тома – оставалась последняя глава и исследовательские «введения».

Если бы шла только эта работа, сама по себе многоплановая, да еще на фоне бесконечного преподавания (санскрит, пракриты, индийская литература, история буддизма), этого уже было бы достаточно для напряженной жизни. Но в недельный распорядок вплетались еще две темы, со своими глубинами и расширениями. Во вторник – персидский семинар, в четверг – тамильский семинар. Тамильские четверги собирали за одним столом целую группу учеников Александра Михайловича Дубянского – приходили вечером, когда студенты-индологи уже ушли, расставляли свои тарелки с пирожками и допоздна сидели над переводами из тамильской поэзии. Зимой 2018 г. семинар упросил Александра Михайловича совершить поездку по старинным городам Тамилнада, и уж с кем, как не с ним, многоопытным тамилистом, было разглядывать Тамилнад – он находил только одному ему известные сельские храмы, выискивал своих знакомых тамилов, и жизнь высвечивалась изнутри. В одном из музеев Максим Русанов позвал всех к бронзовой фигурке с молитвенно поднятыми руками – Маниккавасагар! Тамильская поэзия смотрела бронзовыми глазами на своих переводчиков. К несчастью, теперь тамильский семинар собирается уже без Александра Михайловича и Максима Альбертовича.

Тамильская тема была для расширения знаний, для проникновения в те контексты, которые развивались параллельно санскритской литературе, главным образом в поэзию. Но персидские штудии приобрели другие смыслы и цели. Конечно, персидская поэзия принадлежала отчасти индийской культуре, если говорить о придворных поэтах могольского времени. Но на семинаре царила персидская классика. Началось с того, что Максим стал заниматься у Натальи Юрьевны Чалисовой – учился читать персидские стихи, читали Низами. Занятия переросли в сотрудничество, и в 2008 г. вышел их совместный перевод поэмы Низами «Лайли и Маджнун»[2]. Тогда же сложился новый семинар – каждый вторник, всегда втроем – иранисты Наталья Ильинична Пригарина, Наталья Юрьевна Чалисова и с ними Максим Альбертович – собирались по-домашнему и переводили газели Хафиза. В 2012 г. появился первый том газелей[3], и семинар, который казался вечным, продолжал свои хафизовские штудии; был завершен второй том, но последние строки предисловия были написаны накануне того дня, когда Максим Русанов покинул мир. В персидской эпопее Максима были еще и переводы из Руми[4], и поездки в Иран – конечно, с книжными разысканиями, – и удивительной, нежной красоты издания персидской поэзии заняли не одну книжную полку.

Настолько широкий диапазон научных интересов не снижал уровня профессионализма в каждой из этих сфер постоянной занятости, поскольку любые занятия были основаны на особой требовательности к собственному профессионализму, выработанному в изначальной для М. Русанова сфере изучения санскрита и санскритской литературы. Он поздно поступил в МГУ, в Институт стран Азии и Африки, уже после армейской службы в Забайкалье и работы электромонтажником, но тем более сознательно он стремился к постижению индийской поэзии – чтобы обязательно поэзия и «чтобы обязательно было трудно». Максим учился в группе хинди, но постоянно занимался санскритом у Юлии Марковны Алихановой, и санскритология стала для него первой и главной сферой научной деятельности. Первая его книга была посвящена поэзии махакавьи[5], поэзии уж воистину трудной для перевода, и та степень понимания текста, без которой к этому жанру не подобраться, выдавала в нем хорошего ученика Юлии Марковны, тонкого знатока кавьи. После санскрита, конечно, хотелось изучать пракриты – среднеиндийские языки, и новой книгой стал перевод «Саттасаи» Халы Сатаваханы – сборника стихов на махараштри, близких к народной поэзии[6]. Увлечение «Лалитавистарой» и в целом буддийской литературой пришло позже, но стало постоянным содержанием жизни – работа над переводами и исследования, вылившиеся в целую серию статей. У Максима возникла идея создания на кафедре направления, которое бы называлось «буддийская филология», – сюда должно было быть включено и продолжение работы над «Лалитавистарой» (а в ней 28 глав, это надолго, решили сделать четыре тома), и подключение других текстов для перевода, и приобщение студентов к исследованию буддийских текстов, выполняемому в том же духе, на основе тщательной филологической проработки.

Конечно, такая многогранная, многослойная, многотрудная занятость предполагала постоянную включенность в занятия и в значительной мере – отрешенность от прочих сфер жизни, вроде бытового благоустройства. Даже вечера отдавались переводам. Для вечеров предназначалось и последнее переводческое увлечение – но уже «для себя», просто для понимания – итальянская поэзия. Прочитали томик Сабы, потом небольшие книжки со стихами Д’Анунцио, Пасколи, Унгаретти. Однако то, над чем Максим просиживал всегда в одиночку, – это итальянская поэзия XII–XIII вв.: прочитывание Данте