Бывшая жена - Урсула Пэрротт

выпей пятый. И похмелье от них проходит гораздо быстрее, чем от любви.

– Давай-ка подробнее о «манхэттенах», – сказала Люсия.

– «Манхэттены» хороши. Если их не закусывать сдобной выпечкой, то не превратишься в женщину, чья диафрагма заходит в комнату прежде, чем все остальное. А что касается правильного взгляда на Большую Любовь…

– О господи, – выдохнула Люсия.

– Переживать ее следует, пока молода. Теперь от меня больше никто не устает, зато устаю я сама. Пару раз случалось, что после первого же свидания. Как по-твоему, это нормально, Люсия?

– Совершенно нормально, дорогая.

– Ну да. Свобода – из тех вещей, которые приятнее давать, нежели принимать. Все эти маленькие, нетравмирующие любови – Бог дал, Бог взял. Похоже, во мне какие-то библейские темы возникают, Люсия.

– Ну и что же ты хочешь теперь, когда тебе исполнилось двадцать пять?

– Не знаю и никогда раньше не знала, чего хочу, кроме Питера. Мало это мне помогло, правда? Полагаю, надо бы захотеть довести в этом году свой заработок до восьми тысяч долларов и купить парочку облигаций на старость.

– Скорее, Пет, ты купишь три шубы.

– Возможно. В любом случае не заработаю я восьми тысяч. Лень набирать столько сторонних заказов. Я получаю около шести тысяч в год, а трачу около семи. Кстати, совсем забыла! В двадцать лет я намеревалась писать книги. А вместо них пишу рекламные тексты.

– А что насчет других желаний, Пет?

– У меня их никогда не было. По мне, так ничто не имеет смысла. Все пустое. Я пустая, ты пустая, мы пустые, они еще более пустые… Но мы с тобой неплохо проводим время, попусту его тратя. И никогда не впадаем в такую скуку, чтобы вести разговоры о сексе.

– Только не надо заводить разговор о сексе.

– Конечно нет. Зачем о нем говорить? Лучше жизнерадостно его терпеть!

– Как две отважные молодые женщины, – сказала Люсия.

– Голова, Люсия, ужасно кружится. Слушай, как думаешь, я всю жизнь буду Питера дожидаться? И в двадцать пять, и в тридцать пять, и в сорок, Люсия? Как долго…

– Хватит, дорогая. Подумай о чем-то другом. Глянь в газету. Вот, посмотри, какую «График» опубликовал красивую фотографию самой старой разведенной жены из штата Нью-Йорк. – (Я заподозрила, что это коллаж и они приставили этой женщине ноги от внучки.) – Видишь, Патрисия, у тебя еще куча времени впереди. Может, это вдохновит тебя на развод.

– Но она же такая старая, бедняжка. Сложно представить, что она хоть раз в жизни напилась. Только подумай о старушках, которые никогда не напивались, бедненькие…

– И о женщинах среднего возраста, Пет, которые тоже никогда не… Обо всех этих феминистках.

– Сколь же печальна жизнь тех, кому не дано ощутить перед-глазами-вертящихся-сфер в конце вечеров после обильных возлияний… Когда вот-вот потеряешь сознание или начнешь смеяться над кучей приходящих на ум нелепостей… Но вместо этого дышишь спокойно и ровно, продолжая тихим голосом рассуждать об источниках антикуклуксклановских настроений на юге страны или еще о чем-то подобном, понимая на грани сознания, какие действительно мысли бродят у всех в головах.

Нас так мало… Мало таких, как мы… О, Люсия, свобода для многих женщин явилась чересчур поздно. Атмосферу старых салонов ей уже не спасти.

IX

Октябрь для Нью-Йорка самый лучший месяц в году. Дни становятся все прохладнее и яснее, словно ум человека, выздоравливающего после лихорадки. Воздух так чист, что контуры высоких зданий выступают на фоне неба, как прорезанные гравером или как на китайских рисунках с их четкими, острыми, чистыми линиями. Солнечная погода подчеркивает вызывающую роскошь ласково греющих тело мехов и теплого зимнего твида. Вся Пятая авеню окутана запахами мехов, твидовых костюмов, бутоньерок, новых кожаных перчаток, французских духов и бензина, ощутимого на этой улице столь же определенно, как дымная нота в виски. Вечера искрятся предощущениями, будто бы миг – и что-нибудь интересное снова произойдет. Множество театров открывают сезоны. То и дело устраиваются вечеринки в честь вернувшихся из Парижа, а те развлекают присутствующих смешными или просто забавными впечатлениями от поездки.

Здесь можно прожить весь октябрь, замечая, что листья успели окраситься алым, только при виде букетов на столиках чайных, однако даже костры, которые с наступлением сумерек разжигают на темнеющих улицах мальчишки – костры из трех бочарных клепок да коробки из-под мыла, – пахнут почему-то дымом от осенних листьев, горящих на ухоженных пригородных лужайках.

* * *

С половины шестого до ужина я обычно отправлялась в гимнастический зал. Упражнения позволяли вечерами выглядеть посвежее, а утром с ясной головой приниматься за тексты. На крыше гимнастического зала была проложена беговая дорожка. Бежишь по ней, глядя на сияющие электрическими огнями вывески Верхнего Бродвея, отмечая, что человек, изобретший хлопковые свитеры для занятия спортом, страдал сильным отсутствием вкуса, или просто отсчитывая круги, пока не нарежешь их двадцать, что равно миле, и отстраненно так рассуждая, стоит ли довести усилия до трех миль или ограничиться двумя. На меня снисходило умиротворение. Топ-топ-топ по деревянному настилу. Простое, но поглощающее занятие.

Ощущение бега. Бежишь бесконечно, до сбоя дыхания, но не останавливаешься, продолжаешь бежать. Дальше, дальше и дальше. Похоже, именно такова суть моей жизни. Нестись сквозь дни, изображая молодую успешную деловую женщину. Нестись сквозь ночи, изображая искушенную молодую светскую львицу. Бежать от воспоминаний о Питере. К чему-то или вообще ни к чему, значения не имело.

– Успех твой налицо, – сказала однажды Люсия. – Три из пяти телефонных звонков тебе. Ты оказалась бывшей женой класса «а».

И впрямь бывшая жена класса «а». Сексапильна, хорошо одета, выглядит молодо, в танцах летает, остроумна, к мужчинам внимательна, но их деньги ее не волнуют, разве что ради еще одной выпивки после ужина. Никогда не отключается, не становится грубой. Ее никогда не тошнит. Вполне достаточно зарабатывает. Никогда не опускается до поведения «я хочу тебя, я хочу тебя, я хочу тебя», однако отзывчива к умоляющим: «Пожалей меня. Я так одинок!»

Среди многих переменных возникли три постоянные величины. Первой был Натаниэль. Во время большого и совершенно дурацкого чаепития, устроенного для женщин агентством, где Люсия писала тексты, мое внимание привлек молодой человек, бродящий вокруг собравшихся с таким видом, будто мечтал как можно скорее оттуда удрать. Я тоже мечтала как можно скорее оттуда удрать. Народа скопилось уйма, и в помещении было жарко. Чуть погодя мне кто-то его представил. Я узнала фамилию, которая часто бросалась в глаза на щитах перед строящимися небоскребами.

– Тебе нет нужды говорить, – сказал он. – Ты похожа на рисунки Дриана[11].

Я сочла это очень милым с его стороны и постаралась развлечь