Бывшая жена - Урсула Пэрротт

как доказательство своей мужественности, закрутить роман с манекенщицей, которая рекламирует пальто, и поселить ее на свои пятьдесят долларов в неделю в восточной части Центрального парка?

– Зачем, раз это тебе самому совершенно не нужно… Только вот, если ты равнодушен к женщинам, почему столько времени проводишь со мной?

– А я не расцениваю тебя как женщину. Ты очаровательна, как щенок колли хороших кровей… Ты часто смеешься, и на картины тебе смотреть нравится.

– Ты мое утешение, Натаниэль.

Именно этим он и был. С ним на меня обычно снисходила умиротворенность. За теми порой исключениями, когда он оказывался раздражающе невнимателен к человеческим радостям, горестям или желаниям. Он их просто сторонился. Равно как не замечал безобразия, происходящего возле него, если мог полюбоваться красотой башенки, выступающей изящным силуэтом на фоне несущихся облаков.

И тем не менее вряд ли кто-нибудь из других людей, которые окружали меня, смог бы вести себя до того истинно по-христиански, как Нат. Я уже давно была с ним знакома, когда выяснила случайно, что большую часть недельного заработка, почти все свое пятидесятидолларовое состояние, он отдает семейному старому шоферу, который наполовину ослеп, выпив однажды древесного спирта.

Нат считал, что очень забавно быть нищим наследником состояния, равного приблизительно двум миллионам долларов.

Кроме пятидесяти долларов в неделю за работу, ему периодически доставалось еще по сотне от семейного врача, которую тот приписывал к счету за медицинские услуги отцу. Выход такой предложил Нату сам доктор как более безопасный для больного сердца родителя, чем споры с сыном из-за нехватки денег.

С девяти утра до пяти вечера Нат вполне честно трудился в фирме, занимавшейся строительством небоскребов, имея дело с тоннами стали и кирпичей, а в душе лелея образы небоскребов из стекла и цветных изразцов, возносящихся террасами, благодаря которым Нью-Йорк мог стать высотной версией садов Вавилона.

Он никогда не спрашивал, чем я занималась в те вечера, которые мы проводили порознь. Подозреваю, предпочитал об этом не знать.

* * *

А еще был Кеннет. Обедая как-то с Люсией в «Алгонкине», я смотрела на затылок сидящего за соседним столиком человека, не особенно понимая сперва, почему мне при этом вдруг вспомнился Бостон и полузабытый уже кузен Роджер, который отправился на войну и на смерть вместе с двадцать шестым своим дивизионом. У мужчины за соседним столиком были самые золотые волосы, которые я когда-либо видела, а у Роджера очень темные.

Роджер был первым мужчиной, в которого я влюбилась. Учился он на юридическом факультете Гарварда, а я была первокурсницей в Рэдклифе.

Став юристом, он хотел вырасти до государственного деятеля, потому что, по его мнению, Америке требовалось поменьше политиков и побольше людей, которые действительно смыслят в управлении государством. Я не сомневалась: при такой красоте он станет и государственным деятелем, и вообще кем захочет. Поэтому, когда он отправился в Платтсбург, я взяла дополнительным предметом «основы государственного управления», чтобы потом оказаться ему дельной помощницей, а он весело обещал сразу после войны жениться на мне, если буду, пока его нет, расти хорошей и умной.

Двадцать шестой дивизион отбывал из Фремингема. Я ехала туда попрощаться с Роджером. Одна, сквозь дождливый августовский рассвет, в лучшем платье из розового органди и плаще.

Мне было шестнадцать. Он поцеловал меня на виду у целого батальона. До этого меня никогда еще не целовали. Я была страшно горда. Только расстраивалась, что не так хороша, как хотелось, – плащ оставила в машине, и платье насквозь промокло. Он поцеловал меня снова, когда они все проходили к поезду. А потом дождь так хлестал мне в лицо, смешиваясь со слезами, что я не видела марширующих мимо солдат.

Его убили у Шато-Тьерри. Я много лет не думала о нем, за исключением тех моментов, когда ощущала аромат чайных роз. Помню, как собиралась на вечер для офицеров, устроенный в клубе «Айер», и открывала коробку с чайными розами, чтобы приколоть одну к корсажу платья, когда раздался телефонный звонок. Мне сообщили, что Роджер погиб.

– О чем ты там вспоминаешь? – спросила Люсия.

Вопрос ее вернул меня в «Алгонкин» к яйцам «бенедикт» на моей тарелке, к Круглому столу[14], лучшие времена которого уже остались в прошлом, и к золотоволосому мужчине, сидящему между этим столом и мной.

Я рассказала Люсии о Роджере, затем мы заговорили о моем родном Бостоне и Портленде в штате Мэн, где родилась Люсия, сойдясь во мнении, что ни в том ни в другом месте не смогли бы теперь жить.

– Во всяком случае, пока молоды, хотя оба города довольно приятны, – сказала я.

А Люсия добавила:

– Потому что Нью-Йорк – это тюрьма, и если уж угодил в нее, то с пожизненным сроком. Но такая благоустроенная тюрьма, что никто и не возражает.

Я продолжала поглядывать на золотоволосого мужчину и, когда он встал, наконец узнала его. Роджер в один из последних своих отпусков приглашал его по выходным вместе поплавать на полуострове Кейп-Код. Звали его Кеннет, и жил он в Спрингфилде, штат Массачусетс. Моя тетя знакома была с его мачехой и по этой причине к нему тоже сразу почувствовала расположение. Увидев его тогда, я отметила, как прекрасны его золотые волосы под лучами солнца, однако ничто для меня не могло сравниться с темными, на редкость красивого оттенка волосами Роджера. Они выглядели гораздо эффектнее, да и сам Роджер затмевал Кеннета своей красотой, и я мечтала, чтобы человек этот поскорее уехал, дав мне и Роджеру провести больше времени вдвоем.

Кеннет, сидевший за соседним столиком, посмотрел на меня, а затем встал, продолжая с кем-то разговаривать. Я много разного о нем слышала со времен войны от своей тети. Он женился на опереточной танцовщице. Затем отправился в Голливуд, намереваясь стать режиссером. Семья возмутилась. Они рассчитывали, что он будет работать в фирме отца в Спрингфилде, и, когда их надежды не оправдались, вполне официально лишили его какой-либо поддержки.

Кеннет повернулся к выходу из ресторана. Очень высокий и невероятно худой. Небесно-голубые глаза его, как у маленького мальчика, очень странно выглядели на изможденном лице. Наши взгляды снова встретились. Мне показалось, что он не вспомнил меня.

Но он вспомнил.

Он подошел ко мне и сказал:

– Ты была ребенком в алом купальном костюме. А Роджер носил с собой на войне полдюжины твоих фотографий.

Я даже не подозревала об этом.

– Ты – Кеннет, – сказала я и представила его Люсии.

Он сел за наш столик…

Однажды он процитировал мне три предложения из «Саги о Форсайтах» Голсуорси. Вот такие: «Смертного приговора не избежать никому из нас, но Джолион, для которого срок его исполнения был несколько ближе и точнее, так свыкся с