Бывшая жена - Урсула Пэрротт

Кеннет отошел слишком стремительно и чересчур далеко от спокойного образа жизни, уготованного ему рождением и воспитанием. Окажись Любовью Его Жизни дебютантка из новой Англии со спокойным взором и ровным голосом, как вполне могло произойти, он стал бы юристом в Бостоне. Нужные связи. Успешная практика. Вполне предсказуемая карьера на ближайшие сорок лет, позволяющая утолять свою страсть к искусству, покупая картины Сарджента.

Но Любовью Его Жизни оказалась маленькая венгерская танцовщица – гремучая смесь из страсти, красоты и порочности в равных пропорциях. Она сбежала к нему от своего партнера по танцам, который ее избивал. Кеннет женился на ней, поверив ее сообщению о беременности. В Париже она от него сбежала к аргентинцу, но затем, заболев пневмонией, вернулась. Пневмония прошла. Они уехали в Алжир. Там у нее случился рецидив, приведший к неизлечимому заболеванию, и она начала выкашливать свою жизнь, прижимаясь к плечу Кеннета, жарко до самого конца протестуя против необходимости умирать и не испытывая ни малейших угрызений совести по тому поводу, что приговорила к смерти и его.

Какой бы она ни была, Кеннет наделил ее всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами, которые только могут нарисоваться в воображении романтичного молодого человека. Огромная, чистая и возвышенная любовь. Самое ценное из всего, что ему довелось пережить.

Он говорил о ней, как говорят родители об обожаемом умершем ребенке. Усталое его лицо неожиданно молодело, воспламенялось страстью, и мне на мгновение вновь представал тот энергичный Кеннет десятилетней давности.

Ему оставалось жить не больше трех лет – вдобавок к своему недугу, у него была старая проблема с легкими: отравился газом в Аргонах. Врачи советовали ему перебраться на запад страны. Это продлило бы, возможно, его земное существование еще года на три. Но он говорил:

– Мне там будет так скучно и одиноко.

И оставался в Нью-Йорке.

С женщинами, кроме меня, знакомств он не заводил.

Со мной он остановился поговорить в тот день только из-за того, что я напомнила ему о Роджере – близком друге из «другой жизни» (его слова).

Он пригласил меня на ужин, потому что ему вдруг захотелось снова поговорить с кем-то о Роджере, прохладном лете в Новой Англии и тихих улочках маленьких массачусетских городов. Но когда мы впервые ужинали вдвоем, что-то в несчастном его лице побудило меня говорить не о Роджере, чей образ смутно маячил на дальнем берегу юности, а о Питере.

До того момента я не говорила о Питере ни с одним мужчиной.

Кеннет меня слушал так, будто ему было совершенно понятно все и про Питера, и про мужчин, которых целуешь, чтобы изгнать из себя память о Питере, и про крохотную надежду, которая еще остается вопреки здравому смыслу и добрым советам друзей. Он слушал, прекрасно зная: человека любят не потому, что он достоин твоей любви, и не потому, что себя считаешь достойным его любви, и не по какой-либо иной причине, которую твои друзья и знакомые считают весомой.

Я рассказывала Кеннету о Питере не один вечер, а множество вечеров. Он ничем не мог помочь. И я ничем не могла ему помочь, когда он говорил о маленькой женщине, танцевавшей в лунном свете в алжирском саду. Но наши встречи дарили нам какое-то странное счастье.

У него было немного денег. Достаточно, сказал он, до конца жизни. Наследство от дяди, который, похоже, считал, что венгерские танцовщицы имеют такое же право влиять на судьбу мужчины, как все прочие неизбежности.

Он тратил это наследство на театры и самые веселые из ночных клубов. Ходил смотреть каждый новый фильм из Германии, завороженный техникой их съемок. Интерес Кеннета к кино оказался единственным, который у него еще оставался, поскольку в течение четырех лет между поцелуями танцовщицы и их последствиями он мечтал снять фильм, который стал бы значительным вкладом в киноискусство.

Подойдя вплотную к черте, за которой он разберется с любыми счетами в этом мире, важными или нет, оставив в прошлом амбиции и желания, он тем не менее бывал порой вполне жизнерадостен.

Мы ходили с ним в Гарлем. Не в Гарлем больших негритянских кабаре, популярных у белой публики, известных своими хорошими оркестрами, посредственной едой, тщательно создаваемой жутковатой и нервозной атмосферой, которая не действовала лишь на тех, кто был уже настолько пьян, что им стоило вернуться домой. Нет, нас с Кеннетом притягивал другой Гарлем. Гарлем маленьких непретенциозных танцевальных залов.

Там на редких белых посетителей особенного внимания не обращают. Они здесь скорее нежеланные гости, и обслуживают их не лучше, чем негров, а иногда даже хуже. Зато, если держаться поскромнее, можно унестись за тысячу миль и на много лет вспять к югу страны, пока барабанщик вспоминает о тех своих предках, которые звуком тамтамов возвещали о войне, а девушка-танцовщица играет мышцами, о существовании которых европейские женщины не вспоминали с доисторических времен.

* * *

Именно там к Кеннету возвращалась живость, и он пускался под действием абсента в длинные рассуждения о музыке Стравинского, будущем Муссолини, стиле Марселя Пруста, глазах своей потерянной танцовщицы и глубинном смысле любви и смерти.

Абсент покупал он на итальянском судне. Долгое время он отказывался мне его наливать, пока однажды вечером я не увидела в театре сквозь пространство фойе Питера с Джудит. Они казались счастливыми, поглощенными друг другом. Меня не заметили. Но Кеннет увидел, как изменилось мое лицо.

В тот вечер он разрешил мне выпить абсента. И позже изредка позволял вечерами. Хотя сперва не был уверен, что я окажусь в числе тех, кто на этот напиток реагирует так, как нужно. Но я оказалась.

Когда я его пила, ко мне возвращалось тепло, ощущения, имена и события тех лет, когда Питер любил меня. А иногда я уносилась гораздо дальше назад, туда, где воскресали взгляд, голос и смех Роджера. Мы вместе катились с горы на санях так стремительно, что дыхание перехватывало, или в волнующей тишине зимней ночи скользили на коньках вдоль поблескивающей реки. Небо над нашими головами сияло звездами, а я, охваченная восторгом, виновато вспоминала, очень по-детски, что должна была возвратиться домой еще час назад.

Медленно-медленно потягивая абсент, глядя, как золотая голова Кеннета все ниже склоняется над стаканом, слушая барабаны, саксофоны и крики танцоров, которые доносились будто бы очень издалека, я не испытывала ни боли, ни сожаления, ни усталости. Спокойствие окутывало меня, как испанская шаль.

Кеннет взял с меня обещание пить абсент только с ним. Много позже попросил вообще больше никогда не пить его, потому что я не настолько близка к свободе от жизни, как он.

И я