Бывшая жена - Урсула Пэрротт

его беседой. Он тем не менее по-прежнему имел такой вид, будто мечтал поскорее отсюда убраться. Тогда я спросила его, как он сюда попал.

Он ответил, что его отец – клиент этого агентства, и поинтересовался, с какой целью меня сюда занесло.

Я объяснила, что Люсия моя подруга, а она, в свою очередь, подруга хозяйки.

– Люсия, – сказал он, – великолепна, но выглядит чересчур декадентски. В ней не чувствуется твоей цельности.

«Цельность» – слово, которое я не часто слышала в свой адрес. Несколько удивилась ему, но осталась довольна.

– Давай возьмем такси, – предложил он, – и покатаемся вокруг города. Ненавижу жаркие прокуренные помещения.

Молодой человек был милый и свежий, а мне до восьми часов вечера было совершенно нечего делать, и я согласилась.

Вокруг города… Он в буквальном смысле принялся это осуществлять. По Западной улице, мимо доков к Беттери. В ту часть Ист-Сайда, где в дальних концах улиц проглядывала река.

Он показался мне самым цельным молодым человеком из всех, мною встреченных за последние месяцы. Темно-каштановые его волосы непременно хаотично бы вились, если бы не были так коротко стрижены. Глаза серые, широко расставленные. Рот интересно чувственный. Подбородок хорошей формы. Красивый костюм в едва заметную полоску. И галстук, который мне не нравился. Слишком яркий, хотя, вероятно, выбор такой он сделал сознательно. Зато руки прекрасные – крупные, ровные и мускулистые.

С ним было весело. Он говорил о формах, цвете и эстетической стороне вещей. Уже через полчаса я убедилась: мой новый знакомый питает страсть к красоте несравненно бо́льшую, чем все люди, которых я прежде знала. Бескорыстную страсть к линии, форме и тону. Он рассуждал об изогнутых формах кораблей с той же нежностью в голосе, как другие знакомые мне мужчины вспоминали за бокалом вина женщин, очень когда-то ими любимых.

Как раз в тот момент, когда я пришла к выводу, что этот Натаниэль – человек не только цельный, но и очень интересный, он вдруг, сняв шляпу, поцеловал меня в уголок рта, а затем немедленно объявил:

– Ты очень плохо целуешься. Поэтому больше тебя целовать не буду.

Я смеялась, смеялась и смеялась. Он смутился. Лицо его красиво зарделось. Я продолжала смеяться. А когда смогла наконец снова нормально дышать, спросила:

– Ты всем подобные заявления делаешь?

– Скажу тебе кое-что, – отозвался он. – В галерее Валентайна Дуденсинга потрясающая выставка французских художников. Сможешь завтра пораньше уйти с работы, чтобы ее посмотреть?

– С удовольствием, – ответила я.

Месяц спустя он объяснил мне причину сделанного тогда в такси «заявления».

Сосед по комнате в общежитии колледжа, подтрунивая над его неумением обращаться с женщинами, как-то дал ему следующий совет: целуй не позже, чем через час после знакомства, немедленно после этого объяви, что целуется она отвратительно, а затем наблюдай, как тебе убедительно станут доказывать, насколько ты ошибался.

– Таким образом, – продолжал с пленительной искренностью свое объяснение Нат, – ты не тратишь времени на утомительный поиск индивидуального подхода к каждой новой знакомой; к тому же кажешься весьма умудренным, так что можно сразу водить ее по художественным галереям и русским ресторанам.

Моя реакция при первом же применении на практике блестящего метода настолько противоречила его ожиданиям, что он решительно вычеркнул этот номер из своего репертуара.

К тому времени, как он мне рассказал про метод «ты очень плохо целуешься», я успела узнать о нем еще много другого. Он был единственным оставшимся в живых сыном человека, прошедшего за двадцать лет путь от мелкого подрядчика до строителя небоскребов и от скромной квартирки на Аллен-стрит до резиденции в Верхнем Ист-Сайде.

Старший брат Натаниэля погиб в автомобильной аварии, а присутствие рядом танцовщицы из кабаре придало трагедии скандальный привкус шампанского. Нату было тогда двадцать лет.

Отец, поседевший за одну ночь, оказался охвачен чувством вины и запоздалыми сожалениями, что позволял мальчику так бесконтрольно пользоваться своим богатством. Поэтому Нат был срочно вызван из колледжа и посажен работать на родителя за жалкие пятьдесят долларов в неделю, которые дополнялись периодическими лекциями о пагубности алкогольных напитков и женщин. Единственным послаблением оказался открытый счет у портного.

Это не мешало его старику самому изредка впадать в гаргантюанские запои, запершись с половиной ящика виски в библиотеке, собранной покойной женой. Еду он заказывал по телефону и велел оставлять на подносе у двери. Так продолжалось дня два или три, пока наконец Нат и домашний врач, высадив дверь, не врывались к нему – мрачному и безмолвному, державшему в заскорузлых руках серебряный кубок, который погибший сын выиграл на теннисном соревновании, или какое-нибудь письмо, где тот писал о футболе и просил увеличить выделяемое ему содержание.

Нату, вызванному из колледжа к убитому горем главе семьи, врач сообщил, что сердце того внушает тревогу. Он в любой момент мог умереть, но с той же вероятностью мог прожить еще лет двадцать, если его оградить от новых потрясений. Поэтому нельзя раздражать его и вступать с ним в споры.

Вот почему Нат лишь посмеивался над своим пятидесятидолларовым окладом, повышения которого, похоже, не предполагалось, с легким сердцем записывал на отцовский счет одежду от портного и выкинул из головы идею отправиться во Францию изучать архитектуру. Ему хотелось путешествовать. Посмотреть картины во Флоренции, послушать Вагнера в Байройте, полюбоваться в Египте солнцем, полыхающим на пирамидах, но он никуда не уезжал из Нью-Йорка дальше отцовского загородного дома на Лонг-Айленде.

Он водил меня на выставки, концерты, концерты, концерты и концерты. В пивные сады, где капельмейстеры наигрывали немецкие песенки – от комической «Ах, какой красивый шнитцельбанк»[12] до пикантно-лирической «Только на одну ночь». Мы ходили с ним в единственный китайский ресторан на Пэлл-стрит, где шеф-повар прошел обучение по готовке для мандарина[13]. Однажды, когда мы шли ужинать, Нат увлек меня на десять кварталов в сторону, чтобы показать новый дом на Мэдисон-авеню, железную дверь которого украшала изысканная чеканка.

В «Лидо» и «Монмартр» мы ходили потанцевать. К Пьеру позавтракать. В подпольные бары выпить. Там Нат, никогда не бывавший во Франции, упорно смачивал водой этикетки коньячных бутылок в надежде обнаружить водяной знак «Хеннесси».

Однажды он завел со мной разговор о женщинах, начав его так:

– Патрисия, я сознаю, что обладаю очень немодной добродетелью.

– Что ты имеешь в виду под «очень немодной добродетелью»?

– Свою пониженную сексуальность или что-то подобное. Женщины меня совсем не волнуют. Предпочту субботним вечером к десяти часам оказаться один в постели, чтобы проснуться в шесть утра воскресенья, а после в Уэстчестере покататься верхом, чем провести ночь с самой красивой женщиной, которую можно себе представить. Полагаешь, со мной что-то не так? Может, мне следует,