Бывшая жена - Урсула Пэрротт

Однажды на очередном вечернем сборище за мной решил приударить некий Генри. Истории про него ходили не слишком приятные. По слухам, его последовательно содержали несколько женщин того самого возраста, за которым уже маячит положение одинокой пожилой вдовствующей дамы с состоянием и аристократическими манерами. Он вроде бы пребывал в процессе создания великого романа, все еще незавершенного. Такой блондинистый мальчик с вьющимися волосами, и смазливым лицом, и чем-то глубоко трагическим, скрывавшимся за явной слабостью его рта и рук.

Он начал бродить за мной, как беспомощный щенок, который ищет хозяина. Меня придавливала усталость. Неделя в конторе выдалась очень тяжелой. Нат проводил те выходные на Лонг-Айленде. Кеннет исчез, поглощенный одним из очередных своих абсентных запоев.

Генри повысил градус ухаживания:

– Ты такая… такая чистая, юная. Не представляешь, как это мне помогает с тобой говорить.

Пустые, банальные и бессмысленные слова. Тем не менее Генри каким-то образом умудрялся вызывать у большинства женщин сочувствие, и эта способность обычно весьма ему помогала.

Я, правда, сперва не особенно вдохновилась. Но он продолжал умоляюще:

– Я сегодня останусь в квартире друга один. Если бы ты согласилась пойти туда вместе со мной и мы бы хоть час смогли поболтать вдвоем, не представляешь, как бы я был счастлив.

Охваченная невероятной усталостью, я посчитала его предложение вполне безобидным и согласилась, однако в холле шикарной квартиры на Мэдисон-авеню заметила, что он почему-то занервничал. Казалось, он вдруг вспомнил о важном срочном звонке или о другой женщине, которая может вот-вот появиться. Ни то ни другое, впрочем, особенных опасений не вселяло. Подумалось, что даже забавно стать свидетельницей какой-нибудь курьезной истории, о которой потом расскажу Люсии.

С этими мыслями я сняла пальто и шляпу, положила на стол сумочку и тут увидела фотографию Генри со Степаном. В затылок мне будто подуло холодным ветром.

– Это, случайно, не квартира Степана?

– Да. Но он уехал на несколько дней в Чикаго…

Мне сперва захотелось тут же уйти домой, но потом я решила, что это глупо. И в результате осталась, после того как он жалобно проговорил:

– Если бы только мне посчастливилось подхватить на руки такое чистое, сильное, юное и прекрасное создание, мне кажется, что ко мне самому вернулись бы былые чистота, сила и юность.

Для меня никто не был достаточно хорош, но иногда появлялось желание самой для кого-нибудь стать хорошей.

Проснувшись и обнаружив рядом пустоту, я решила, что Генри пошел налить себе выпить, и снова заснула. И проснулась уже от цепких сильных объятий.

Чьи-то губы впивались в мои. И голос. Отвратительный грубый голос:

– Не бойся. Это всего-навсего Степан. Лежи смирно.

Тяжелая ручища его зажала мне рот.

Я думала, что умру от ужаса в этой тьме. Я укусила его за руку, пыталась отбиться, но в конце концов он вынудил меня лежать смирно.

Потом он принес мне бренди. Я, моргая от света, смотрела на него. Он был в халате из красного бархата, отделанном горностаем. Подумалось, что вещь эта куплена им у кого-то из тех, кто проливал кровь русских аристократов и грабил их дворцы. Степан стал мне казаться еще ужаснее.

– Ну, теперь можно и побеседовать, – сказал он. И заговорил: – Вы, молодые женщины, должно быть, себя считаете крутыми, как у вас здесь, в Америке, выражаются, да только не знаете, что это значит. Зато я знаю.

Я ничего ему не ответила.

Он провел пальцем по моей щеке. Я понимала, что если поморщусь или вскрикну, то лишь доставлю ему удовольствие. Поэтому не поморщилась и не вскрикнула.

– Ты очень хорошенькая, – сказал он. – Мне нравится твой тип. Близок к лучшим из русских женщин, на которых я раньше, мальчиком, мог смотреть только издали. Теперь-то дело другое. Могу сколько угодно их иметь.

Он сидел, не сводя с меня взгляда, победительного и злорадного. Я задумалась, не смогу ли помочь себе, закричав. Но услышит ли меня мальчик-лифтер? Да и, кроме того, возможно, Степан ему хорошо заплатил…

Он снова принялся говорить:

– Ты хорошенькая, но дура. Любая женщина просто глупа, если рассчитывает не позволить мужчине добиться того, что он хочет. Настоящему, я имею в виду, мужчине. Сейчас я тебе расскажу историю, чтобы ты поняла, какая ты дура. После этого мы уж точно поймем друг друга.

Я ничего не ответила.

– В России, в деревне, где я родился, учинили еврейский погром, мне тогда было шесть лет. Спасая меня и мать, отец нас отвез в лесную избушку, но сам остался присматривать за хозяйством. Ночами он к нам приходил, приносил еду, а потом началась такая метель, что до нас три дня невозможно было добраться.

Он умолк со зловещей улыбкой на влажных губах.

«История будет страшной, – поняла я. – Ему хочется напугать меня. Значит, мне нужно помнить, что он просто все придумывает».

– Отец не приходил три дня. Три дня мы оставались без еды. В лесу стояла мертвая тишина. Я плакал от голода и страха. На третий вечер в дверь избушки кто-то поскребся.

Странный зеленый огонь заплясал в глазах Степана. Он сидел передо мной, грузный, дикий, и забавлялся.

– Мать спросила: «Кто там?» Ей никто не ответил. Только какие-то вздохи до нас доносились снаружи. Мать сказала: «Наверное, это отец к нам кого-то прислал». Но револьвер, который отец ей оставил, все-таки взяла.

В дверь опять поскреблись. Мать открыла, и прямо на нее прыгнул большой черный волк. Я лежал на полу. Мать выстрелила прямиком в разинутую волчью пасть. Волк упал, дернулся и подох. Мать забаррикадировала дверь. Я оставался по-прежнему на полу, визжа от ужаса.

«Никогда больше не плачь, Степан, мой сынок. Никогда не визжи от ужаса, – сказала она. – Волк – это просто еда из леса».

Она взяла из шкафчика разделочный нож, резанула по горлу убитого волка и произнесла: «Выпей, сынок, его кровь, она сделает тебя сильным».

Степан, вздернув голову, зашелся в гортанном хохоте.

– Помню, до чего теплой и вкусной была волчья кровь. Вижу, что позабавил тебя, девчушка, своей историей. Засомневалась теперь, что сама такая крутая?

Я подумала: «Он безумен и меня доведет до безумия… Зелень в его глазах… она волчья». И я сломалась.

Я сказала:

– Нельзя ли мне пойти домой?.. Позвольте, пожалуйста, мне сейчас пойти домой, и я вернусь, если захотите… Но дайте мне уйти…

Он снова расхохотался.

– Какой вежливой становится независимая наша девчушка. Однако домой тебе пока рано. Я намерен тебе еще много чего рассказать.

Не в силах больше смотреть в хищные эти глаза, я закрыла лицо руками.