Бывшая жена - Урсула Пэрротт

* * *

Он спал, чуть пыхтя, пыхтя, как волк. Я медленно, дюйм за дюймом, от него отодвинулась и обнаружила, что не могу стоять. Было холодно. Плотно закутавшись в бархатный халат, села на стул возле стола. Вспомнила, что он оставил там бренди. Руки мои нащупали бутылку. В комнате не раздавалось ни звука, кроме частого дыхания Степана. Бренди придал мне сил. Я начала одеваться, думая: «Если бы у меня в руках сейчас оказался нож… Полоснуть бы его по горлу, пока он так крепко спит…»

Одевшись, прокралась в темноте к двери, с большими предосторожностями закрыла ее и звонком вызвала сонного лифтера. Мальчишка нахально при виде меня усмехнулся.

До дома было всего два квартала. Мне захотелось пройтись. Холодный воздух медленно приводил меня в чувство. На первом же перекрестке стоял зевающий полицейский.

– Не поздновато ли для прогулок такой юной девушке? – спросил он.

– Я, офицер, навещала больного друга… Да мне только два квартала пройти.

– Тогда провожу вас до порога, если вы не против.

По пути он жизнерадостно болтал про холод и про жену, которой не нравился его новый график работы. Я благодарно слушала его ирландский говор.

Наутро за макияжем пережитое начало мне представляться просто кошмарным сном. Не верилось, что такое могло произойти на самом деле. На шее моей, однако, темнел синяк – в том месте, где в нее вцепился Степан. И руки мои до сих пор дрожали.

Вошла Люсия. Вид был у нее очень свежий.

– Детка, если я возьму дополнительный выходной и поеду в Портленд повидаться с семьей, составишь мне компанию до Бостона? Ты ведь уже много месяцев не видела своего пожилого родителя, правда?

– Что ж, сядем сегодня на пятичасовой, – ответила я.

X

Запах цветущей сирени всех весен моего детства. На меня им повеяло от кустов, в два ряда тянувшихся по сторонам каменной дорожки к дому, хотя ветви их сейчас были голы, стылы и припорошены недавно выпавшим снегом.

Я показалась себе вдруг менее реальной, чем мои воспоминания о пухлой девочке, носившейся взад-вперед по этой дорожке, менее реальной, чем воспоминания о девушке, которая старалась идти здесь как можно степеннее, чтобы скрыть, до чего сильно бьется у нее сердце рядом с молодым человеком по имени Роджер.

Отец открыл мне сам. Ну конечно. Одиннадцать вечера. К этому времени и служанка, и экономка уже в постели. Я поцеловала отца, задержав дыхание, чтобы скрыть запах только что выкуренной в такси сигареты.

– Ты хорошо выглядишь, моя дорогая.

– Ты тоже, папа. Как себя чувствуешь?

На самом деле он выглядел ужасающе хрупким и усталым. Мы церемонно поговорили чуть-чуть о «Выдающихся викторианцах» Литтона Стрейчи[15], сойдясь во мнении, что современные биографы не утруждаются длительным изучением материала и пишут книги со скоростью женских романов. Затем отец объявил мне, что экономка Нелли предупредила: пока со мной не увидится, заснуть спокойно не сможет. Я направилась к ней вверх по изогнутой лестнице. С перил ее было очень весело скатываться, пока мне не исполнилось пятнадцать. Тогда в первый раз я от кого-то услышала, что становлюсь красивой, и стала вести себя с достоинством.

Отца я оставила за чтением книги Уильяма Дж. Моргана[16] «Попросту Элис». Его волновало, что написан был этот роман человеком почти семидесятилетним, ибо сам он тоже давно планировал написать роман, когда врачебные дела оставят ему для этого достаточно времени. Папа уже перешагнул семидесятилетний рубеж.

Умываясь и освежаясь, перед тем как пойти к экономке, я размышляла о том, что, родившись девочкой, принесла отцу большое разочарование. Он никогда не воспринимал меня личностью столь же полноценной, как двух своих жен, портреты которых висели в его длинной гостиной. Ему чего-то во мне не хватало.

Детство его и молодость пришлись на иное время. В день окончания медицинского колледжа местный профессор напутствовал молодых докторов не отвлекаться от главной задачи на всякие мелочи, иллюстрируя свою речь пагубными, по его мнению, примерами врачей, сошедших с ума из-за каких-то штучек под названием «микробы».

Года три спустя после этого отец и другие молодые врачи Бостона, еще очень бедные, скинулись из своих средств, чтобы из Филадельфии к ним приехал с лекциями как раз один из таких сумасшедших и прочел курс, посвященный бактериям.

Человек в жизни проходит через многое. Отец прошел через годы молодости, когда богами его поколения были Дарвин и Гексли. Прошел сквозь великую страсть к своей первой жене, которая умерла молодой. Прошел сквозь счастливый брак со второй, моей матерью, воспринимая ее, возможно, не только как жену, но и как чудесную взрослую дочь. Прошел сквозь медицинскую практику, достиг в ней успеха, состарился и, устав, принимал теперь бесплатно лишь тех пациентов, которые, в силу своей обездоленности, не могли найти ему замену. Было бы неблагоразумно рассчитывать, что в его жизни останется место на интерес к дочери, относящейся к поколению, которое, отвернувшись от идеала «Живи во имя служения человечеству», исповедует принцип «Успей насладиться доро́гой жизни, пока конец ее не разочаровал».

Он был вежлив со мной и сожалел о крушении моего брака, но с отстраненностью человека, отнесенного на расстояние в семьдесят очень насыщенно прожитых лет, откуда любое событие представлялось ему не особо существенным, кроме одной проблемы: «А что будет после смерти?..» Она-то и поглощала его теперь все сильнее, поскольку за всю столь насыщенную событиями жизнь ему было недосуг об этом задуматься.

Помню, как в моем детстве он, еще сравнительно молодой и энергичный, говорил иногда моей матери – красивой, юной, изящной, изысканно модно одетой, веселой и исчезнувшей, когда мне еще не исполнилось и двенадцати: «Отведи ребенка в церковь. Религия – большое утешение для женщин; оно и взрослой ей окажется необходимо».

Предостережение это смутно мне помнилось вместе со снисходительным смехом мамы, запахом ее духов «О де Виолет» и светом, струящимся сквозь цветные витражи церковных окон, – до того прекрасным, что даже смягчал для меня суровость голоса проповедника.

Теперь отец принялся меня вежливо уговаривать вернуться домой. Я знала: мое присутствие в отчей обители, темп жизни которой медленен, как его старческие шаги, будет его раздражать. И знала, что он сам это знает, но считает своим долгом уговорить меня. Но я не могла уже возвратиться сюда. Во всяком случае, до того, как устану и постарею настолько, что сумею жить одними воспоминаниями.

* * *

Я постучала в дверь экономки. Ее звали Нелли. Она стала работать