Наемник - Алекс Гор

— Отправляй, — Дрин пожал плечами. — Хуже не будет. Мне пока нельзя — без испытания молодняк в боевые группы не берут, — но рано или поздно придет и мое время.

Он ухмыльнулся, но ухмылка вышла невесёлой.

В тот же вечер, лёжа на своей койке под мерное посапывание Граха и тихое звяканье металла — Ворг снова что-то чистил, — Лакин открыл интерфейс нейросети, нашёл в общекорабельной сети раздел, о котором говорил Дрин, и после недолгих колебаний отправил свою метку. Интерфейс был почти полностью на гахарском, и ему пришлось потратить немало времени, чтобы разобраться в незнакомых символах, опираясь на немногие пиктограммы и подсказки, которые искин любезно продублировал на галактусе. Наконец на внутренней стороне век мигнуло короткое подтверждение.

Метка принята.

Лакин закрыл интерфейс и долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к далёкому, едва уловимому гулу корабельных систем.

Он не знал, что в этот самый момент где-то в недрах корабля его метку уже рассматривает ещё одна пара глаз.

* * *

Техническая секция «Рейвара» располагалась тремя палубами ниже жилой, в самом центре корпуса, неподалеку от основного ядра корабельного искина, и была одним из немногих мест на корабле, где всегда было прохладно. Здесь мерно гудели охладительные контуры, по стенам тянулись жгуты кабелей толщиной в руку взрослого гахарца, а воздух пах озоном и пластиком. Посторонние сюда заходили редко — не потому, что вход был запрещён, а потому что делать здесь было нечего, если ты не разбираешься в том, как устроена электронная душа старого крейсера.

Батал Янгу разбирался в этом не больше, чем любой другой воин клана. Но сюда он пришёл не за знаниями.

Сайгар, старший техник, отвечавший за обслуживание вычислительного ядра, сидел в своём закутке, отгороженном от основного помещения стеллажами с запасными модулями, и что-то сосредоточенно паял, склонившись над разложенными в одном ему понятном порядке платами. Он был немолод, почти ровесник Батала, с жидкой седой косицей на затылке и кибернетическим протезом, заменившим настоящий глаз после давнего абордажа, о котором на корабле уже почти никто не помнил.

— Дружище, — произнёс техник, не поднимая головы. — Давно ты ко мне не заглядывал. Циклов пять, наверное.

— Шесть, — поправил тот, опускаясь на пластиковый кофр от какого-то оборудования, заменявший кресло, который жалобно скрипнул под его немалым весом.

Несколько секунд они молчали. Сайгар закончил впайку сгоревшего модуля, отложил паяльную станцию, откинулся на спинку своего кресла и только тогда посмотрел на гостя — единственным живым глазом, потому что механический был настроен для выполнения других задач, и на его перекалибровку требовалось время.

— Мне жаль твоего сына, — сказал он.

Лицо Батала не дрогнуло. За последние недели он научился держать его неподвижным, как маску.

— Не стоит, — ответил он ровно. — Я вычеркнул его из своей жизни и сказал об этом при всех.

— Сказал, — согласился техник. — Я слышал. Весь корабль слышал. Но я знаю тебя сорок циклов, Батал. Слова — это одно. А то, что на сердце, — совсем другое.

Янгу не ответил. Он смотрел на разобранную плату на столе, на тонкие дорожки контактов, на крошечные капли припоя, блестевшие в свете лампы, и думал о том, что Карт в детстве очень любил смотреть, как работают техники. Часами мог сидеть рядом, задавать вопросы, пока его не прогоняли. Потом вырос, выбрал путь воина, как и подобает настоящему гахарцу, и больше в эти места не заглядывал. А потом…

А потом его убил дикарь с неизвестной планеты. Голыми руками. На глазах у всего клана. После того как сам Карт, его любимый и, наверное, самый перспективный сын, опозорил и себя, и весь их род, проглотив во время испытания капсулу с боевой химией.

Батал отрёкся от него, потому что не мог поступить иначе. Закон клана ясен и неумолим, и тот, кто нарушил правила священного испытания, лишался права называться воином, а значит, и права на имя, даже на память. Если бы он промолчал, то позор лёг бы и на него, и на всех Янгу, и отмыть его не удалось бы уже никакой кровью. Он сделал то, что должен был сделать, только вот с тех пор каждую ночь, закрывая глаза, он видел одно и то же — розовую пену на губах Карта, его пустые, выколотые глазницы и спокойное, равнодушное лицо чужака, стоящего над телом. И каждую ночь в нём что-то сжималось, скручивалось и твердело, превращаясь в холодный, тяжёлый камень, который никак не удавалось сбросить.

Джар, разговор с которым состоялся практически сразу после гибели сына, запретил мстить. Он дал обещание при всех, что чужак, выживший в испытании, станет частью клана, а слово главы было законом на этом корабле. Любой, кто поднимет руку на серокожего ксеноса открыто, поднимет её против самого главы — а такого Батал не мог себе позволить. Не из страха. Из уважения к традициям. Из чувства долга. Из понимания того, что клан важнее, чем личная боль одного воина.

Только вот космос — опасное место. Здесь даже опытные воины иногда погибают, а уж новички — тем более. Особенно те, кто лезет туда, куда им еще рано.

— Ты ведь знаешь про жребий для предстоящей операции? — прямо спросил Батал, по-прежнему глядя на плату.

Сайгар ответил не сразу. Он молча смотрел на старого друга, и в его живом глазу медленно проступало понимание.

— Этим занимается искин, — осторожно сказал он. — Я только слежу, чтобы он работал исправно.

— Я знаю, как это устроено, — мужчина наконец поднял взгляд. — Мне нужно, чтобы в группу вошли две метки. Моя. И чужака.

Пространство между двумя гахарцами, казалось, обрело плотность. Где-то за стеллажами равномерно гудел охладитель, периодически щёлкали термо-реле, мигали бесчисленные индикаторы.

— Ты понимаешь, о чём просишь? — тихо спросил Сайгар.

— Понимаю.

— Если об этом узнают…

— Не узнают. — Батал говорил спокойно, без нажима. — Ты ведь не станешь переписывать выбор искина. Просто немного подправишь показатели. Меня бы и без тебя выбрали, скорее всего. А чужак… — он едва заметно повёл плечом. — прошёл испытание. Искин вполне мог решить, что это стоит того, чтобы дать ему шанс. Никто не удивится.

— Возникнут вопросы.

— У кого? Разве что у того, кто гоняет молодых. Но Кром может возражать, сколько ему угодно. Решает Надир. А Надир не станет ломать «жребий стали»