Бывшая жена - Урсула Пэрротт

у нас кухаркой – тридцать восемь лет назад. В тот самый год, когда моя мама вышла за отца замуж. Путь Нелли к нам пролег из канадского захолустья с двумя транзитными остановками. Сперва на три года в немецкой семье, затем на четыре – во французской, где она научилась готовить сложные соусы и прониклась нетерпимостью к чужим (то есть не к канадско-ирландским) взглядам на жизнь.

Говорят, пришла она к нам красивой стройной розовощекой девушкой, но на моей памяти всегда весила не меньше ста восьмидесяти фунтов. Через пять лет после ее появления в помощь ей наняли служанку, тоже по имени Нелли, после чего они стали у нас называться Большая Нелли и Маленькая Нелли. Они никогда не ладили. Мама моя уверяла, что они привыкнут друг к другу. Но они не привыкли за все тридцать четыре года.

Несколько месяцев назад (отец сообщил мне об этом письмом) Маленькая Нелли решила уйти на покой и переехала к кузену в Брейнтри, однако через четыре дня отставки стала наведываться выпить чаю с Большой Нелли, хотя они не могли и часа провести вдвоем мирно. За чаепитиями Маленькая Нелли рассказывала Большой Нелли, что в Брейнтри, провинциальном городке близ Бостона, ужасно скучно и «пастор тамошний совсем не похож на нашего священника дома». Еще неделю спустя Большая Нелли отправилась для серьезного разговора к моему отцу.

– Доктор, – сказала она, – думаю, вышло бы славно, если бы вы попросили бедняжку вернуться. Она выглядит очень плохо. Уверена: ее там недокармливают.

Отец попросил Маленькую Нелли вернуться. Она тотчас же просьбу его выполнила, и через шесть часов они уже бурно ссорились с Большой Нелли по поводу недостаточно тщательно вытертых тарелок.

Слова, которые Большая Нелли использовала, разговаривая с отцом, были безупречно пристойны, но в иных случаях ее речь отличалась куда большей красочностью. Я это прекрасно знала, потому что при мне, существе, появившемся в доме позже нее, она в выражениях особенно не стеснялась.

Я постучала в дверь. Кратко, но очень трогательно выразив радость, которую доставила ей наша встреча, Большая Нелли решительно подвела итог уходу и возвращению Маленькой Нелли.

– Знаешь, – сказала она, – этот черт, проклятие мое, сперва вроде слинял с глаз долой, но теперь снова тут как тут.

Лежа в кровати – огромной латунной кровати, которую выпросила у моей матери тридцать лет назад, когда такие уже вышли из моды, – она распорядилась насчет ужина. («Просто что-нибудь легонькое и вкусное».) Маленькая Нелли принесла и устроила на ее больших коленях поднос с половиной утенка, пинтой яблочного пюре, самолично сделанного Большой Нелли (с корицей и лимонной цедрой), начинкой из устриц (набивать уток устрицами – тоже коронный трюк Большой Нелли, приносящий великолепный результат), четвертью буханки орехового хлеба, двумя бутылками домашнего пива и большим куском яблочного пирога.

Большая Нелли принялась мне рассказывать про свой ревматизм, который ее совсем замучил. «Доктор» даже собрался ей прописать диету, но она боялась потерять силу, которая требуется для пригляда за ним. Я, по ее суждению, стала слишком худой, поэтому мне следовало хоть на время остаться здесь и поесть нормальной человеческой пищи. Смущаясь, она осведомилась о Питере:

– Одолел ли он свою дурь? Нет ли признаков, что желает вернуться как настоящий христианин к своей красавице-жене?

Я как будто возвратилась в подростковые годы, когда она принималась выведывать подоплеку моей очередной проказы, чтобы после во всеоружии встать на мою защиту и отвести кару моей незамужней тети, твердо уверенной, что «баловство для детей губительно».

Не желая меня расстраивать из-за Питера, она перевела разговор на другое:

– Можешь выкурить, если хочется, здесь сигарету. Я так понимаю, курение не большой порок, а простая глупость, которую ты подцепила от мужа.

Она отставила в сторону поднос.

Я, закурив, начала расхаживать по комнате. Единственным украшением стен здесь были фотографии и дагеротипы. Один из снимков запечатлел брата Большой Нелли вместе с ее возлюбленным, снятых пятьдесят лет назад, после того как они поступили на военную службу. В Канаде тогда жизнь была очень трудная. И брату, и возлюбленному Большой Нелли оказалось не суждено вернуться с какой-то ныне забытой пограничной стычки в колониях ее величества. Дагеротип сильно выцвел. Оба молодых человека выглядели какими-то одеревеневшими. Было видно, насколько скованно они себя чувствуют в этой старинной военной форме.

Нелли, похоже, «осталась верна памяти». Отец раньше, пока Большая Нелли была еще молода, не сомневался, что она, так любящая детей, обязательно выйдет замуж. Но она каждую первую пятницу месяца уже сорок лет ходила к причастию и молилась за упокой душ брата и своего возлюбленного. И я в детстве часто слышала от нее, как желанен для нее будет миг свидания с ними в раю.

Помимо этого дагеротипа висели у нее фотографии матери и отца, других их детей, которые умерли, и не меньше восьми моих изображений в разных позах и в разном возрасте, потому что я была «последним ее ребенком», «ее малышкой».

Приметив вдруг снимок, который раньше не видела, я пригляделась к нему. Мать и младенец. А точнее, мы с Патриком. У меня вид довольно обескураженный, а он такой милый. Я забыла, что мы снимались.

Это Нелли удалось меня уговорить пойти сделать фото с двухмесячным Патриком. Образцы фотографии нам прислали, уже когда Патрик умер, и я их не посмотрела. Не хотела смотреть.

Старческий голос Нелли стал нежен:

– Не возражаешь, милая, что я себе их оставила? Нашла образцы, и мне их доделали. Такой красивый был мальчик.

Выкинув сигарету, я попыталась обрести голос.

– Все в порядке, – ответила я. – Какое прелестное на нем платьице.

– Ему сейчас было бы два года и два месяца, – сказала она.

Не младенец, а просто картинка. С пушком на голове. Улыбающийся беззубым ртом. Кисти рук квадратные и невероятно маленькие. А глаза огромные. И отчетливо видно на фотографии, какие длинные у него ресницы.

Я продолжала смотреть на него. Целый год после смерти Патрика разглядывала на улице всех младенцев в колясках. Большинство из них были толстые и здоровые, но ни у кого не было таких ресниц. Я давным-давно перестала разглядывать чужих младенцев.

– Нелли, – сказала я, – двухлетние дети уже могут ходить и говорить. О чем они говорят?

– Конечно, они могут говорить, – ответила она. – Помнишь, я научила тебя стиху из книжки, чтобы ты прочла его маме, когда она вернется из путешествия? Это был отрывок из стихотворения Лонгфелло «Крушение „Геспера“». А тебе только два с чутком было. И ты не понимала оттуда ни слова. Но так хорошо все выговаривала.

Я не отрывала глаз от снимка. Знать бы тебе, девушка,