Бывшая жена - Урсула Пэрротт

что обескураженности твоей долго не продлиться. Скоро ребенок твой не будет никому доставлять проблем.

Мальчик в абсурдно длинном платьице. Из-под подола едва видны пальчики ног, и то если только как следует приглядеться. Имя его было Патрик. Такой теплый, когда держишь его на руках.

Горе утраты… Я кое-как в результате с ним справилась. Справилась, но почти забыла, каким он был. И вот теперь… Плача, я села на край широкой латунной кровати. Прижалась к хлопку чистой, пахнущей свежестью ночной рубашки Нелли.

Она погладила меня по голове загрубелыми старческими руками.

– Тебе не нужно из-за него горевать, моя девочка, – сказала она. – Он маленький ангел в раю. Я часто думаю, как твоя мама там в его компании радуется. Вот продолжал бы он здесь расти и, возможно, принес бы тебе разочарование, а под Божьим приглядом ему безопасно. Придет время, и ты с Божьей помощью снова встретишься уж навечно с Патриком в раю.

Нелли произнесла это жизнерадостно. Рай для нее был столь же реален, как для меня работа в рекламном агентстве.

Прикосновение ее добрых рук мало-помалу меня успокаивало.

Как мне хотелось бы, чтобы и для меня рай был столь же реален. Я задумалась, почему для меня и моих знакомых сверстников это не так. Люди викторианской эпохи уповали на Бога, и следующее поколение тоже. Мое поколение отбросили от веры грохот орудий и близость смерти. Нас охватила жажда как можно больше успеть за краткий миг молодости. Жить быстро, стараясь не упустить ни одной возможности, пока внезапная гибель или старость не положат всему конец. Спешка заглушила для нас шепот ангелов. Возможно, по этой или еще по какой-то иной причине мы перестали уповать на Небеса, и теперь нам самостоятельно приходится справляться со всем, что встает у нас на пути, уж кто как сумеет.

* * *

Нелли снова удалось переменить тему.

– Патрисия, посоветуй мне. Я тут сделала кое-что нехорошее.

Она иногда упорно выпрашивала у моего отца мадеру из его запасов, чтобы сделать с ней соус по собственному рецепту. Бо́льших грехов за ней до сих пор не водилось.

– В чем дело, Нелли?

– Я взяла бумаги для получения гражданства.

Не видя в этом ничего плохого, я тем не менее удивилась. Отец годами убеждал Нелли принять американское гражданство. Она прожила в Соединенных Штатах бо́льшую часть жизни и даже недвижимостью обзавелась здесь на свои сбережения. Ответ у нее, однако, раньше всегда был один: «Отказаться от клятвы верности короне, за которую жизнь сложил мой брат? Никогда!»

– Как ты решилась, Нелли?

Она потянулась к ящику комода и открыла его. Внутри лежали деньги, четки, молитвенник и фотографии ее канадских племянниц. Порывшись среди всего этого, она извлекла на свет вырезанный из газеты снимок Ала Смита[17], выходящего из кафедрального собора после венчания дочери. Нелли показала мне фотографию.

– Вот, – сказала она. – Разве не добродетельный муж и отец? Доктор говорит, что в следующем году этот Ал на президента пойдет баллотироваться. Потому и поторопилась с американским гражданством. Теперь право имею голосовать за него. Он выглядит таким честным христианином, что, по-моему, я должна.

Она вздохнула.

– Чувствую себя ужасно. Кажется, будто отшвырнула прочь преданность своему брату и его другу с вон той фотографии. Ушли они от меня теперь далеко-далеко. Это же надо дожить до такого. Отказаться от верности короне. Знаешь, Патрисия, будь жива старая королева, никогда бы такого не сделала.

– Нелли, Нелли, – сказала я. – Давай назовем это так: «Смерть королевы Виктории принесла Алу Смиту еще один голос».

Она не совсем поняла меня, но улыбнулась.

– Ты посмеиваешься надо мной, девочка, а мне это решение очень трудно далось. Иди-ка в постель да хорошенько выспись. Утром пришлю тебе Маленькую Нелли с завтраком.

* * *

Выходные за разговорами с отцом о политиках Массачусетса и его проблемах с недвижимостью, приносившей ему доход, от которого он теперь, постарев и оставив врачебную практику, целиком зависел.

Выходные за чересчур многочисленными и частыми дегустациями сложных вкуснейших блюд, которыми пичкала меня Нелли, кажется вознамерившаяся приготовить все, что я обожала в юные годы.

Субботним вечером (для Нелли он был выходным) я уселась возле окна гостиной с «Ярмаркой Тщеславия». (С романом Теккерея, а не модным журналом Конде Наста, носившим то же название.) Читая, я пила чай и наблюдала, как за окном постепенно темнеет. Из окна открывался вид на склон Милтон-Хилл, на покрытую льдом реку внизу и закат, который отблескивал в ней сквозь дымку тумана.

Роджер учил меня кататься на коньках по льду этой реки. Когда это было? Целую жизнь назад или позавчера? Определить было невозможно. Я задумалась о Небесах, в которые так твердо верила Нелли. Попыталась себе представить Роджера, который стремится стать государственным деятелем какой-то другой страны по ту сторону этого зимнего неба. Возможно, так все и есть на самом деле. И возможно, это покажется мне еще более реальным, если я доживу до глубокой старости.

Но куда раньше глубокой старости настало время вернуться в Нью-Йорк и к рекламе.

Такси стоит у дверей, я прощаюсь с отцом (он недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы меня проводить на вокзал) и с Нелли. Она со слезами в глазах уговаривает меня почаще писать отцу. Мне страшно не хочется с ним расставаться.

Семья – это незнакомцы, которые хорошо нас знали, когда мы были детьми.

В такси я, закурив, пыталась сообразить, стыкуется ли возвращение Люсии из Портленда с моим пятичасовым поездом до Нью-Йорка.

XI

Я была ассистентом менеджера по рекламе, в шаге от повышения, а стоило мне получить должность менеджера, и в моем распоряжении окажется собственный секретарь. Собственный кабинет у меня уже наличествовал. Со столом, ковриком, пишущей машинкой, окном и телефоном, звонившим раз по двадцать в час.

Пятая годовщина моей свадьбы. Я поразмышляла об этом минут десять в такси по дороге на работу и, возможно, снова начну размышлять по дороге из конторы домой. Промежуток же у меня занят множеством срочных дел, ответами на звонки и мечтой о секретаре, который избавит хотя бы от постоянного общения по телефону.

Телефон зазвонил. Менеджер по продажам из шляпного отдела хотела получить дополнительное место на пятничной странице. Я ответила, что решение сообщу позже.

Телефон зазвонил. Типограф интересовался, где иллюстрации. У него, мол, их еще нет, а из «Таймс» уже спрашивали, когда все будет готово. Я велела ему позвонить граверу. И сама набрала номер отдела иллюстраций, велев поторопиться.

Начала писать текст под названием «Мы молоды в семьдесят четыре». Это была