Бывшая жена - Урсула Пэрротт

вымыли голову, уложили волосы и так далее. Без десяти семь я уже вновь находилась в дурацком своем кабинете, правя текст юной девушки о неувядаемой молодости. (Она справилась с ним куда лучше, чем я думала. Мне оставалось только вписать туда те из пожеланий, о которых руководство наверняка вспомнит. Вот и все. ФИРМА рекламу вполне одобрит.)

Завершив текст, я позвонила типографу, чтобы он прислал за ним курьера, затем направилась в длинную комнату отдела рекламы и там перед треснутым зеркалом надела шляпу. Семь часов. Вспомнила, что Пит обычно опаздывает. Я закурила и с сигаретой направилась в свой кабинет.

Особенного волнения не было. Если Питер захочет, чтобы я вернулась к нему и скажет об этом, нечто, почти уже умершее во мне, возродится с победной песнью. А если звонок его вызван случайным порывом, я с ним просто сегодня поужинаю, и дальше все как обычно. Завтрак, работа, вечером выход куда-то…

Если Питер попросит развод, пойду к адвокату Люсии. Не попросит – оставлю все по-прежнему на волю судьбы. Поплыву по течению и буду жить надеждой на чудо. Почему бы ему не произойти? Ничего не желаю так сильно. Возможно, это доказывает, какая я дура. Пусть так. Сколько раз уже обо всем этом думала… И нет теперь повода волноваться.

Пять минут восьмого. Снова пошла в отдел рекламы. Вернулась с подшивкой вышедших за последний месяц номеров газеты Питера. Захотела за ужином обсудить с ним несколько его недавних статей. Я не прочла ни единой с тех пор, как он ушел от меня. Знала, что расстроюсь, обнаружив в них такие знакомые его фразы. Про одну публикацию слухи все-таки до меня доходили. Он написал о казни Доун на электрическом стуле. (Миссис Доун была молодой женщиной, так расчетливо и хладнокровно убившей своего мужа, что присяжные, несмотря на ее наивное личико, вынесло ей смертный приговор.)

Перелистывая подшивку в поисках материалов, подписанных Питером, и найдя их довольно много, я убедилась, что он становится хорошим журналистом. Когда-то я вырезала каждую его публикацию. В те дни они представляли собой заметки из трех абзацев, погребенные среди множества прочих текстов на какой-нибудь внутренней полосе. Мне стало грустно на миг от мимолетного ощущения насколько-моложе-была-я-тогда.

Читая его статью о казни на электрическом стуле, не могла толком понять, хороша она или нет. Мешали воспоминания о самом Пите.

Фраза в самом конце меня зацепила и вызвала смех. Рассказывая, как миссис Доун ввели в помещение для казни, он написал: «Она выглядела такой маленькой». Я рассмеялась. Пит всегда говорил это или что-то подобное, если женщина хоть немного его взволновала.

Дверь на другой стороне отдела рекламы тихонько открылась и вновь затворилась. У меня вдруг возникло тревожное ощущение. Будто в предчувствии чего-то ужасного. Послышался звук приближающихся шагов. Прекрасно знакомая мне поступь пьяного Питера, который, пересекая длинную комнату, изо всех сил старается идти ровно. Звук шагов стих. Я подняла глаза. Улыбнулась.

Питер, прислонясь к двери моего кабинета, улыбался только глазами. Он был очень пьян.

– Пр-ривет, Петти. Все еще трудишься? Утром сегодня взглянул на газету, увидел, какое число, и понял: да это же годовщина свадьбы. Подарок тебе принес. Давненько мы с тобой не выпивали как следует вечерком. Пора упущение это исправить. Принес тебе кварту скотча.

(До тех пор, пока я помню последние шесть месяцев нашей с Питером совместной жизни, не перестану его бояться, когда он пьян. Думай скорее… Думай скорее… Черт, это же фраза из «Какова цена славы»…[18])

– Спасибо за скотч, Пит. Должно быть, сам пинту принял там, где его покупал?

(Думай… Где же Джудит? Ладно, справлюсь с ним сама. Раньше-то справлялась.)

– Превосходно выглядишь, Пет. Хотя и напугана. Не пугайся. Ну да, я напился, но буду вести себя хорошо. Просто подумал: приятно отправиться вместе на вечеринку… так… по-дружески.

– Отличная мысль, дорогой. В нижнем ящике есть два стакана. Давай выпьем скотча. Чистого.

(Только бы не вошел ночной сторож. Если увидит, что мы здесь пьем, потеряю работу. Впрочем, наплевать. Найду новую.)

– Поцелуй меня, Пет… Когда-то ты вышла за меня замуж. И еще… ты выглядишь так прекрасно… Это ведь не имеет значения, правда? Поцелуй меня, потому что я хочу, чтобы ты это сделала.

Мы поцеловались. Я многих целовала после Питера, и он, без сомнения, тоже многих целовал после меня. Но эти поцелуи ничего не значили. Вероятно, и этот тоже.

– Питер, налей мне, пока я надеваю пальто.

Мы выпили по три порции каждый.

– Расслабься, Пет. Я научил тебя пить. Будь достойной своего учителя. Пей наравне со мной, девочка.

(Ох, до чего этот скотч дерет горло. Я ужасно напьюсь, если не поем. Мне нужно сохранить ясную голову. Впрочем, без разницы, ясная у меня голова или нет.)

Он начал рассказывать про миссис Доун. Как она умирала.

– Она выглядела такой маленькой, Пет. Понимаешь, светленькая блондиночка. Когда они потом ее прокатили мимо нас, одна рука выскользнула из-под простыни, которой тело было накрыто. Будто ей захотелось еще хоть раз уцепиться за какого-нибудь мужчину, прежде чем ее навсегда зароют. Господи, Петти. Жестокость страшная.

(Друзья неустанно расспрашивали его о казни, и он, конечно же, изображал из себя парня со стальными нервами, но на самом деле увиденное явно привело его в ужас. Пит ведь в действительности совсем не стальной. По крайней мере, не был таким, когда я с ним познакомилась.)

– Я правильно воспитал тебя, Пет. Мы на двоих приговорили пинту. Теперь стоит поесть.

Какой-то невнятный ресторан на Сороковых улицах. Виски со льдом. Пит говорил про газеты, Джудит, Хильду, Лондон, меня, себя самого и о том, как были мы небогаты.

Мне было все равно, о чем он говорил. Он волновал меня. Так, как больше не волновал ни один мужчина. И ужинать с ним мне было приятнее, чем с кем-либо другим.

Я выпила три виски со льдом. (Хвала небесам за скотч! С ним все чудесным образом расплывается, становится нереальным. Словно смотришь на ад, но с хорошей анестезией.)

– Помнишь, Пет, как ты купила к ужину в мой день рождения банку французских грибов? Они стоили доллар двадцать пять центов. Пакет у тебя на улице выпал из рук, стеклянная банка разбилась.

– И, когда ты пришел, я плакала. Тебе непременно хотелось выяснить почему. А плакала я из-за того, что на ужин в доме больше ничего не было, кроме банки консервированной фасоли и деньрожденного торта.

– Мы всегда накануне недельных выплат ужинали консервированной фасолью, правда, Пет? Но в тот вечер отмыли от стекол