Место под солнцем - Полина Дашкова

– Бомжиха была не настоящая, – задумчиво произнесла Катя,отхлебнув чаю, – театральная была бомжиха.

– Что? – не поняла Жанночка.

– Я просто вспомнила сейчас ту историю. От настоящей бомжихивоняло бы перегаром, мочой, помойкой. Ты же знаешь, какое у меня обоняние… Иденьги она взяла бы непременно. Так что потусторонние силы ни при чем.Идиотский маскарад. Глебу всегда нравились эксцентричные барышни, склонные кмистике. Я для него была слишком трезвой и рассудительной. Ему не хваталочего-то этакого, роковых метаний, сверхъестественных страстей. Вот и нарвалсяна сумасшедшую.

Жанночка долго молчала, старательно размешивала сахар в своейчашке.

– Так, может, эта сумасшедшая и выстрелила? – произнесла онаеле слышно.

– Мы уже с тобой это обсуждали. Не стоит идти по второмукругу.

– Не стоит, – кивнула Жанночка. – Знаешь, в тот вечер, когдавы уехали на премьеру, а потом все произошло… В общем, я убирала и запустиластиральную машину.

– Это ты к чему? – не поняла Катя.

– Это я к тому, что я постирала оба халата – твой и Глеба. Вту ночь, когда Глеба убили, никакого чужого лифчика в кармане не было.

– Чем ты занята? – кричала из кухни Ирина Борисовна. – Тыдолжна была сегодня вымыть гриб.

Маргоша сидела за письменным столом над пособием по химиидля поступающих в вузы, но смотрела не в книжку, а в маленькое круглоезеркальце, которое стояло на раскрытой странице. Веко одного глаза было покрытотонким слоем бледно-салатовых теней, на втором веке она тщательно растушевывалатени другого цвета, голубовато-бирюзового.

– Ты слышишь меня? Ты ничего не делаешь по дому, живешьздесь как в гостинице! – продолжала кричать из кухни Ирина Борисовна.

Маргоша поднесла зеркальце почти вплотную к лицу, потомвытащила из ящика письменного стола бутылочку жидкого лосьона и не спеша ваткойстала стирать бледно-салатовые тени. Нет, это не ее оттенок. Бирюзовый тонлучше.

Ирина Борисовна влетела в комнату, грубо дернула дочь заруку.

– Ах ты, дрянь! Это так ты готовишься к экзамену?

– Мам, ну надо быть совсем дебилкой, чтобы не сдать экзаменыв этот твой несчастный мясо-молочный институт, – спокойно проговорила Маргоша иаккуратно промокнула глаз косметической салфеткой, – а гриб я сейчас вымою, неволнуйся. Ты, мамуля, главное, не волнуйся. Нервы береги.

Она встала, чмокнула Ирину Борисовну в полную круглую щеку итанцующей походкой отправилась на кухню. Разношенные серо-коричневые тапкисваливались с ног. Ситцевый халатик был совсем стареньким, ветхим. Его еще ввосьмом классе Маргоша сшила на уроке труда.

– Нервы береги! Будто тебе есть дело до моих нервов! –кричала ей вслед Ирина Борисовна. – Вся в отца! Семнадцать лет девке, никопейки в дом не приносит! Ни копейки! Косметику покупать, морду малевать – такна это у тебя есть деньги, а матери дать – нет! Долго еще мне тебя, дармоедку,кормить?

Белый пластик кухонного стола давно облупился, потрескался.Клетчатые занавески выцвели, стали совсем ветхими и бесцветными. Лук в молочныхкартонках не прорастал, сразу гнил, и запах напоминал вокзальный сортир.

Евгений Николаевич успел уйти к женщине, от которой пахлодешевыми духами, пожить с ней несколько месяцев. Вернулся совсем бледный,похудевший, в трикотажных тренировочных штанах вместо брюк, в войлочных чужихботах «прощай, молодость» вместо своих новых кожаных ботинок.

– Ирка, прости-и! – жалобно канючил он. – Пить брошу, начнузарабатывать… Ирина Борисовна не простила, но и не выгнала. Пить он не бросил,зарабатывал мало. Так и жили.

Маргоша запустила руку в желтую грибную жижу и попыталасьподцепить ладонью склизкое чудовище.

«Поручик взял ее руку, поднес к губам. Рука, маленькая исильная, пахла загаром. И блаженно, и страшно замерло сердце при мысли, как,вероятно, крепка и смугла она вся под этим легким холстинковым платьем…» –прикрыв глаза, читала наизусть Маргоша.

Ко второму туру творческого конкурса в Театральное училищеим. Щепкина она готовила рассказ Бунина «Солнечный удар». В Школе-студии МХАТвсе кончилось на первом туре. Во ВГИК она не стала подавать документы. Наактерское отделение конкурс для девочек оказался чудовищным, сто семьдесятчеловек на место. А вот в Щепкинское первый тур уже прошла, и вполне успешно.

Плотное тяжелое тело чайного гриба вырывалось из пальцев,словно живое. Гриб ненавидел Маргошу, и Маргоша отвечала ему взаимностью.

– Если ты собираешься идти в театральный, то домой можешь неявляться! – кричала Ирина Борисовна из комнаты, шваркая веником по вытертомуковру. – В мясо-молочный пойдешь как миленькая! Ты слышишь? Хочешь жрать –пойдешь в мясо-молочный!

«…лакей затворил дверь, поручик так порывисто кинулся к нейи оба так исступленно задохнулись в поцелуе, что много лет вспоминали потом этуминуту…» – повторяла Маргоша очень медленно, стараясь, чтобы голос звучалглубоко и красиво.

Трехлитровая банка выскользнула из рук, шарахнулась очугунный край раковины, дно откололось, гриб тяжело плюхнулся на пол, дернулся,как живой, в желтой луже на линолеуме. Ирина Борисовна влетела в кухню:

– Так я и знала! Дрянь такая!..

Маргоша молча взяла веник у нее из рук, собрала осколкивместе с мокрым трупом чудища-гриба на совок, скинула в помойное ведро, мягкоотстранила кричащую Ирину Борисовну, вышла на лестничную площадку.

– Спи спокойно, дорогой товарищ! – Она захлопнула железнуюкрышку мусоропровода.

Осколки со звоном сыпались по трубе. Труп гриба падал тяжелои беззвучно.

– Мамуль, мне надо в библиотеку, – спокойно сообщила она,вернувшись в квартиру.

Через сорок минут она стояла в толпе девочек и мальчиков увысокой дубовой двери в старинном здании Театрального училища им. Щепкина. Задверью заседала приемная комиссия. Шел второй тур экзаменов. Курс набиралнародный артист, профессор Константин Иванович Калашников.

Кончался июнь 1991 года.

Оля Гуськова привыкла искать в реальных жизненных сложностяхтайный мистический смысл, видеть за тяжелыми будничными проблемами нечтомагическое, роковое.

Наступивший 1997 год Оля встретила одна на своей нищейкухне. За окном выл ветер, мела метель. В комнате за стенкой орал телевизор,стонала и охала бабушка. Оля стояла у окна, глядела в глаза своему зыбкомуотражению. Ей казалось, там, за стеклом, плавает в снежном мраке ее невесомыйсчастливый и прекрасный двойник.