Наемник - Алекс Гор

и регенерации еще сохранял достаточное количество кислорода, но постепенно остывал, вместе со всем комплексом.

В столовой жилого сектора столы были перевёрнуты и свалены в баррикаду у одной из дверей. Эту хилую преграду кто-то пробил изнутри — металлические столешницы были выгнуты наружу и разорваны, как фольга. За ней, в подсобном помещении, где когда-то хранились пищевые концентраты, лежали те, кто тщетно пытался здесь спрятаться. Их было девять. Или одиннадцать — посчитать точно было уже невозможно. То, что от них осталось, было разбросано по полу, по стенам, по стеллажам, и ни одно из этих тел не было целым. Кто-то методично и не торопясь вскрыл их, выел мягкие ткани, внутренние органы, мозг, и бросил остальное, как бросают ненужные объедки.

Дальше, в коридорах лабораторного сектора, лежали другие. Те, кто не успел спрятаться. Те, кто вдохнул вырвавшийся на свободу вирус.

Трансформация под действием «Сигмы — 19−03» не делала их похожими друг на друга. Каждый изменялся по-своему, в зависимости от собственного генома, от того, какие цепочки РНК вирус посчитал наиболее подходящими для встраивания, от случайности, от чего-то ещё, чего не понимали даже сами создатели штамма. У одного на месте лица образовалась воронка из хитиновых пластин, сходящихся к круглому, усеянному мелкими крючковатыми зубами отверстию; его руки вытянулись почти вдвое, пальцы срослись в два длинных изогнутых костяных серпа, а спина вздулась горбом, из которого торчали обломки новых, не успевших развиться конечностей. Он лежал поперёк коридора, и в его груди зияла дыра размером с голову, края которой были оплавлены, будто их обработали кислотой.

Другой — когда-то, судя по обрывкам униформы, это был техник из милдуан — превратился в нечто, напоминавшее огромный, раздутый мешок из полупрозрачной кожи на восьми тонких, многосуставчатых ногах. Мешок был разорван с одного бока, и то, что было внутри, растеклось по полу застывшей лужей. Рядом, в этой самой луже, лежала чья-то оторванная голова — почти человеческая, если не считать того, что из её затылка тянулись наружу, как волосы, десятки тонких розоватых щупалец, теперь безжизненных и сморщенных.

Их было много. Десятки. Вдоль стен, в дверных проёмах, в вентиляционных шахтах, откуда торчали когтистые лапы и хвосты тех, кто пытался бежать через воздуховоды и застрял. И почти все они были мертвы.

Они убили друг друга.

Штамм создавал идеальных солдат — безжалостных, неутомимых, лишённых страха и сомнений, движимых лишь одним всепоглощающим инстинктом: уничтожать всё, что не является ими самими. Но разработчики так и не успели решить главную проблему — научить новых солдат отличать своих от чужих. Для каждого трансформированного существа любое другое было угрозой. Конкурентом. Пищей.

Как крысы в бочке, куда не бросают корм, они методично и быстро пожирали друг друга. Сначала слабые падали под ударами сильных. Потом сильные сходились между собой. Каждое убийство делало победителя больше, сильнее, опаснее — вирус использовал поглощённую биомассу, чтобы продолжать трансформацию, наращивая броню, отращивая новые конечности, усиливая мышцы, совершенствуя органы чувств. Каждый выживший впитывал в себя геном тех, кого убил.

Этот процесс продолжался почти три недели. Пока не остался только один.

* * *

Центральный экспериментальный зал комплекса располагался в самой глубокой точке станции, в той самой серой зоне, о которой заказчик не пожелал ничего сообщать наёмникам. Когда-то это было огромное, ярко освещённое помещение с высоким сводчатым потолком, вырубленным прямо в скале, с галереями для наблюдения, опоясывающими его по периметру, с рядами прозрачных цилиндрических резервуаров вдоль стен, в которых плавали, погружённые в зеленоватый питательный раствор, образцы.

Сейчас от большей части этого дорогостоящего оборудования остались лишь обломки. Большая часть их была разбита, хотя в некоторых, уцелевших, всё ещё плавали эмбрионы гибридов, не успевшие родиться, — скрюченные, бледные, наполовину сформированные тела, где угадывались то когти, то жвалы, то ряды глаз, слепо глядящих сквозь стекло в темноту.

На одной из галерей, на полу у разбитого пульта, лежал портативный регистратор. Его индикатор всё ещё слабо мигал, фиксируя остатки заряда. Если бы кто-нибудь нажал на воспроизведение, он услышал бы последнюю запись, сделанную ведущим генетиком проекта, доктором Мелиссой Оданн, за несколько часов до того, как её голос навсегда умолк.

'…вирус в системе вентиляции. Это не утечка из шестого блока, как мы думали сначала, это… кто-то открыл клапаны намеренно. Не знаю кто. Не знаю зачем. Может, кто-то из охраны, или техники. Все, кто был в секторах «B» и «C», заражены. Я вижу их на камерах. Они… они уже не разумны. Коэн. Я узнала Коэна по татуировке на руке. Это ужасно. Я не знаю, что мне делать…

Я заблокировала себя здесь, в зале наблюдения. Фильтры изолированы. Пока держатся. Связь с внешним миром заблокирована протоколом карантина, я не могу его снять, у меня нет допуска. Никто не придёт. Может, это и правильно. Нельзя, чтобы это вышло отсюда…

Они убивают друг друга. Боже, они жрут сами себя. Я думала, это закончится само собой, когда… когда их не останется. Но они растут. Те, кто выживает, растут…

Номер семнадцатый. Тот образец из ледника. Он был мертв. Он был мертв, я сама проверяла. Но кто-то — или что-то — открыл его капсулу. И вирус… вирус каким-то образом оживил его. Я не знаю, как это получилось. Я не знаю, что это. Оно не такое, как остальные. Оно смотрит. Как будто контролирует себя. Оно ждёт. Оно… я чувствую его. Здесь. В голове. Как будто кто-то давит изнутри, на затылок, и…

Оно знает, что я здесь.

Кто бы ни нашёл эту запись. Не входите. Не входите сюда. Сожгите станцию. Сожгите всё. Не пытайтесь его изучить, не пытайтесь его взять, оно…'

Дальше запись обрывалась. Звук удара. Звон бьющегося стекла. И долгая, долгая тишина.

От самой доктора Оданн не осталось ничего.

* * *

В центре зала, там, где раньше стоял главный операционный стол, теперь возвышалось нечто, что с первого взгляда можно было принять за огромный, бесформенный нарост на теле скалы.

Кокон, обитателя которого не должно было существовать в природе.

Сквозь полупрозрачную, толщиной в ладонь оболочку можно было различить смутные очертания того, что покоилось внутри. Достаточно крупное тело, свернувшееся в тугой клубок, как зародыш в утробе. Бугры мышц, перекатывающиеся под тёмной, словно облитой маслом кожей. Сегментированные пластины брони, наползающие друг на друга, как чешуя. Количество конечностей подсчитать было сложно. И что-то, похожее на голову, склонённую на грудь, — вытянутую, узкую, с рядом выпуклых, прикрытых плёнкой бугров там, где у нормального существа располагались бы