Бывшая жена - Урсула Пэрротт

– Ну и пусть. Мне тоже до женщин подобного склада не удалось дотянуться. Вот выйду замуж, тогда у меня будет полно свободного времени, и я найду тебе мужа. А пока повеселись с Великим Любовником, Пет. И, Пет… Он не только Великий, но к тому же изрядно старый.

Она начала спускаться по лестнице. Голос ее струился шлейфом за ней вместе с запахом духов.

– Великие Любовники. Мужчины, познавшие сотни женщин. Они бахвалятся этим. Но в действительности похожи на человека, который, решив освоить все инструменты оркестра, взял только по одному уроку на каждом.

Я крикнула вниз:

– Люсия, а что сталось с этим человеком?

Она прижалась лицом к перилам внизу:

– Он не смог сыграть ни на одном из них даже простенькую мелодию, Пет.

Восемь вечера.

Хорас столь же высок ростом, сколь и статен. Встретились мы в его мастерской, как он и просил. Я хотела посмотреть его последние работы. И самой было интересно, и Натаниэль потом о них с удовольствием послушает.

Прежде чем я появилась, Хорас успел уполовинить содержимое шейкера с мартини. Поцеловав мне руку и налив мне мартини в высокий стакан, он принялся говорить. Восхитился моим платьем. (Я надела платье из сапфирово-синей тафты. «Живописное платье». Не то чтобы желая вдохновить Хораса на создание моего портрета, а скорее на всякий случай. Всякое ведь может случиться.)

Если бы все сошлось, портрет оказался бы в какой-нибудь галерее, куда мог заглянуть Пит, когда состарится. Зайдет, посмотрит, и в памяти у него возродятся воспоминания, как потрясающе я когда-то выглядела. (Красивая выходила история, но достоверность ее не получалось «продать» даже самой себе. Если Пит и вспомнит про меня, то лишь как об одной из ошибок своей молодости.)

Хорас был занимателен. Поцелуями и кистью он проложил себе длинный путь из Сохо до Манилы. Теперь он принялся с удовольствием вспоминать о созданных на этом пути картинах и покоренных леди, причем рассказы его оказывались почти столь же красочны, как его работы, и, возможно, гораздо занимательнее тех леди.

Он рассказал мне про женщину, которая «вызвала» его из Сент-Луиса в Гонолулу с целью зачать сына. Дитя оказалось, однако, дочерью, да и появилось на свет всего лишь через шесть месяцев после того, как Хорас добрался до Гонолулу, что, впрочем, не снизило романтический пафос дальнейшей части этой истории.

Когда за ней последовал монолог о бесценности огромного багажа знаний, которые молодые умные женщины способны приобрести, вступив в связь с умудренными годами и опытом мужчинами, я, тихо вздохнув, поняла: он видит во мне украшение не художественной галереи, а собственной спальни, и Питеру придется обойтись фотографией, если, конечно, у него осталась хотя бы одна.

На тот момент отступление мне давалось легко. С мужчинами, одержимыми красотой, это особенных трудностей не представляет. Просто наберись скромности и дай себе ясный отчет, что не идешь для них ни в какое сравнение с красотой заката или изящно сработанного изделия из керамики…

У Хораса в мастерской стоял очень изящный комодик из клена. На низких ножках, с ящичками. Изящнее комодов никогда прежде не видела. Его пропорции восхищали. А патина представлялась мне совершенным сочетанием бархатной мягкости с атласным блеском, которому уступает любая ткань.

Я принялась восторгаться комодом, стараясь при этом блеснуть интеллектом. Хорас все чаще посматривал на него и наконец, покоренный, начал оглаживать кленовую поверхность с тем же вниманием, каким за десять минут до этого одаривал мои плечи.

Когда он полностью сосредоточился на комоде, я объявила, что ужасно голодна. Манерами он обладал хорошими, поэтому тут же заторопился со мной в ресторан, чуть задержавшись по дороге, чтобы выругаться при виде незавершенного портрета своей испанской девушки.

Час ночи.

До сих пор я прекрасно проводила время. Как-никак Хорас был гением, а их встречалось не так уж много среди моих знакомых-полузнаменитостей. Он проговорил пять часов подряд, исключая моменты, когда прерывался на поглощение ужина и напитков в объеме, достойном Гаргантюа. Речь шла о живописи и женщинах. Об искусстве и женщинах, которые созданы для утешения мужчин. Я старалась побольше запомнить для Ната, но от усталости едва держала голову. Хорас, старше меня лет на тридцать, оказался раза в четыре более энергичным.

Я понадеялась, что, еще раз поев, он остаток ночи просто мирно проспит, поэтому прикинулась, будто до смерти хочу выпить кофе, и решительно зашла по дороге к моему дому в «Чайлдс». Следовало всеми силами помешать Хорасу добраться до моей квартиры бодрым и полным сил. Иначе, если Люсии на месте не окажется, чтобы прийти мне на помощь, – а она ведь, возможно, только к утру вернется, – плохи будут мои дела… Я заказала омлет, кексы и пирог с тыквой. Он все это умял без заметных последствий.

Десять человек мне кивнули, но никто из них к нам не присоединился. Хорас тем временем обнаружил у меня «роскошные формы».

Прежде таких открытий по своему поводу я не удостаивалась, и оценка Хораса у меня вызвала большие сомнения. Вес мой всего сто пять фунтов[20]. По любым стандартам совсем не «роскошные формы».

Я огляделась вокруг, но увы: в «Чайлдсе» не было ничего похожего на кленовый комод – ни одного предмета, на который Хорас мог бы переключиться. Я позволила ему вызвать такси, но через пять минут после того, как мы в него сели, выяснилось, что это ничем не лучше, чем если бы Хорас сразу очутился у меня дома. И я сказала:

– Поедем домой.

Два часа ночи.

Хорас расплачивался с таксистом. Я ждала. Воздух чистой холодной свежестью обдувал мне лицо, а высоко-высоко над моей головой зимняя луна, казавшаяся такой далекой и отстраненной, светила на темные серые здания, пустую серую улицу, на Хораса, таксиста, меня. И мне вдруг подумалось, что нет места для жизни прекраснее Нью-Йорка вне зависимости от случившегося со мной за время, которое я в нем прожила. Чувство это, очень умиротворяющее, стало порой меня посещать после того, как я перестала искать утешения у людей.

Хорас энергично взбегал за мной вверх по ступенькам. С каждым новым шагом к своей квартире я ощущала себя все хуже. Мне совсем не хотелось, чтобы он у меня оставался, но, так как веской причины его выпроводить не придумывалось, пришлось смириться. Отперев дверь, я торопливо уселась в небольшое кресло, чтобы он был вынужден сесть один на кушетку, и закурила, мечтая