Бывшая жена - Урсула Пэрротт

подергивались. Другая выглядела лет на семьдесят. Шляпка, вышитая бисером, и черные шелковые перчатки. Странно, что у нее так поздно случился развод. Могла бы, наверное, как-нибудь уж смириться с замужеством на то недолгое время, что ей еще оставалось.

Третья женщина куталась в шерстяную шаль. Четвертая пришла в соболях, и пахло от нее духами «Дебют».

– Судья входит. Вставайте, – сказал мистер Генри.

Судьей оказался очень старый мужчина с лицом почти ласковым. Должно быть, он успел забыть о страсти, страданиях и экстазе лет за двадцать до того, как я появилась на свет. Клерк принялся читать расписание. Мистер Генри объяснил, что мое дело слушаться будет вторым.

Я подумала: «Зачем мне все это нужно? Вот взять и уйти бы прямо сейчас. А что, если и впрямь уйду, позвоню Питеру и скажу, что считаю развод самой большой нелепостью, какая может произойти с хорошими молодыми людьми вроде нас? Что он мне ответит? Да скорее всего, ничего. Положит трубку».

Я подумала: «Возможно, все эти дела – простая формальность, и мне следует не забыть ответить „да“, когда меня спросят: „Прелюбодеяние было совершено без вашего согласия?“».

Помнится, на одной вечеринке кто-то сказал, что самыми вескими основаниями для развода в штате Нью-Йорк считаются либо измена, либо лжесвидетельство. Чаще прибегают к лжесвидетельству. Мне не хотелось бы фигурировать как лжесвидетельнице. Только этого не хватало для полного счастья.

Тем временем разбиралось первое дело. Я старалась не слушать. Глядела по сторонам, развлекая себя размышлениями о том, что судебные дела о разводах считаются смешными.

Помещение было чистым, просторным, обставленным мебелью из орехового дерева. В окно вяло струился холодный солнечный свет. Мартовский солнечный свет обычно таким и бывает. Пора бы отделаться мне от сентиментальности. Достаточно давно уже живу на свете, чтобы преодолеть ее.

(Я так люблю тебя, Питер. Или, во всяком случае, никого не люблю так.)

Свидетель давал показания:

– В постели лежала женщина. Она спряталась под одеялом.

(Не слушать. Само собой, что в постели. Где же еще находиться соответчице.)

Наблюдая за освещенными мартовским солнцем безобразными лицами, я пыталась сосредоточиться и одновременно представить себе, как описал бы этот зал суда Кейбелл[23]. Наверное, что-нибудь в этом роде:

«…Вот в эту унылость и превращается высокая любовь. Смелый вызов, весело брошенный двадцатилетней женщиной временам, устоям, бедности и всем остальным женщинам, которые могли претендовать на прекрасное лицо, чудесный голос и прочие привлекательные черты ее избранника, в конце концов превращается в это».

* * *

(А ведь казалось, у нас все навечно. В те летние вечера, когда мы сидели на крыше, не замечая высившихся вокруг труб, потому что наслаждались Шопеном, которого играл наш сосед из квартиры напротив… Это было давным-давно… Пять лет назад… Его ли вина?.. Моя ли?.. Имеет ли это теперь значение?.. Оба мы были слишком молоды. Оба были избалованы. Но и это теперь уже не важно. Сила, нас связывавшая, иссякла, оставив нам лишь способность повергать друг друга в дрожь.)

Я почувствовала, что никогда больше не хочу видеть Питера. Если никогда больше не увижу, возможно, к старости у меня выветрится из памяти все, кроме прекрасных моментов вроде Шопена, звучавшего из окна квартиры напротив.

Свидетельские показания смолкли.

Мистер Генри сказал:

– Помните, говорить надо четко, чтобы судья смог вас расслышать.

Черная юбка, одолженная Хеленой, моталась из стороны в сторону и шелестела, пока я шла к свидетельскому креслу.

– Вы торжественно клянетесь?.. Только правду?.. И ничего, кроме правды?

– Да.

(Моя первая ложь. Развод обойдется мне в четыреста долларов и четыре лжи. Хорошо еще голос мой звучал ровно.)

– Когда вы вышли замуж за ответчика, Питера?..

– Двадцать седьмого декабря тысяча девятьсот двадцать первого года.

(Мы обошлись без родительского одобрения. Они считали нас чересчур еще молодыми, но потом все же послали нам свадебные подарки. Женитьба была приурочена ко дню выплаты Питеру жалованья, чтобы потом это отпраздновать. Недельный заработок его в «Нью-Йорк ивнинг телеграмм» составлял тогда тридцать пять долларов. Мы устроили себе ужин в ресторане «Мукен». «Мукена» теперь больше нет.)

– Где вы заключили брак?

– Здесь. В здании муниципалитета Манхэттена.

(Городской чиновник, стоя на красном помосте между двумя пальмами: «Благослови Господь вас обоих, следующий», – все на одном дыхании. У меня в руках были розовые розы – подарок женщины, убиравшей квартиру Питера. Она же выгладила мне белое платье из органзы (помялось у меня в чемодане по дороге из Бостона), чтобы я смогла надеть его на регистрацию брака. Где теперь эта женщина? Она не расставалась с дымящейся сигаретой, даже когда мыла пол.)

– Измена имела место двенадцатого января тысяча девятьсот двадцать седьмого года?

– Да.

(Вторая ложь. Изменил он мне на самом деле не с этой маленькой грязной девицей. Она, видимо, очень обрадовалась пятидесяти долларам, которые Питер ей заплатил, и выглядела сейчас ужасно испуганной.)

– Без вашего знания и согласия?

– Да.

(Третья ложь. Питер и я неделю назад договаривались об этом на протяжении двух часов, бо́льшую часть времени, правда, потратив на переругивания.)

– И вы не сожительствовали добровольно с ответчиком после этой даты?

(Как грозно звучат официальные формулировки. Питер пришел тем же вечером повидаться со мной. Очень пьяный. Он сказал, что я выглядела такой расстроенной. Он и сам, бедный, был расстроен. Это оказался единственный раз за последние несколько лет, когда наша встреча прошла вполне дружелюбно. Вот оно, наше счастливое завершение. Другого уже не будет.)

– Не требуете алименты?

(Ему не придется платить за то, что он от меня отказался.)

Мистер Генри кивком призывает меня уйти со свидетельского места. Настала очередь Норы. Мне нет нужды ее слушать. Насколько же все это больше времени занимает, чем выйти замуж. Черт, я сейчас расплачусь. Мистеру Генри, наверное, это понравится. Слезы-то выйдут совершенно искренние. Позволю себе их на пять минут, по минуте за каждый год, что любила Питера.

Нора:

– На нем был синий шелковый халат.

(Куплен Питеру мной как раз перед тем, как он бросил меня. Я пыталась показать, насколько лучше отношусь к нему, чем Хильда. Халат очень красивый. Несомненно, Питер в нем вызывал восхищение. Нора довольна и жизнерадостна. Не удивлюсь, если для нее сегодняшний день окажется самым ярким в этом году. Станет рассказывать о нем своим друзьям в Гарлеме, и они узнают, что «леди рыдала». Интересно, а как вела себя в таких ситуациях ее хозяйка-актриса?)

Мистер Генри зачитал показания Дадли. Я мысленно понадеялась, что он славно проводит время в Чили. Увидимся ли мы снова когда-нибудь с ним? На память пришел завтрак-с-бриджем. Я устроила его