Бывшая жена - Урсула Пэрротт

очутиться где-нибудь очень далеко и заснуть там на месяц.

Я ждала, когда он начнет осуществлять свой план.

– Юная леди, – сказал он. (Возможно, к этому времени он дошел до той стадии опьянения, когда забываются имена.) – Встретив тебя, я сразу заключил исходя из правильной формы твоей головы, что ты умна.

Я ухмыльнулась. Похоже, он собирался оригинальничать. Собственно, ничего иного мне ожидать и не следовало.

– Однако на самом деле ты неумна. Иначе оценила бы гораздо выше восторженное внимание человека, подобного мне, который славится как знаток женщин. Или ты предпочитаешь неоперившихся смазливых птенцов?..

О, значит, старым ему быть не нравится. Еще хуже. Выстави я сейчас его на улицу, он уйдет в ужасном разочаровании. Помощник менеджера по рекламе не имеет права так обойтись с великим художником, не может заставить его ощутить себя конченым человеком.

– Я невероятно польщена, Хорас, что ты посвятил мне вечер.

– Юная леди, не произноси слов, которые ничего не значат. Лучше послушай меня. Возможно, мое предложение тебя заинтересует.

Он вел себя довольно капризно, но я, раз ему так хотелось, не возражала и, едва живая от усталости, лишь смотрела на его огромную голову, маячившую на фоне белой филенчатой двери за кушеткой.

Седая голова эта была великолепна. Интересно, посещало ли его когда-нибудь желание написать себя? Сама я желала уйти сквозь белую дверь гораздо дальше, чем в ванную комнату, которая находилась за ней. Не сидеть же мне до утра в ванне.

– Юная леди!

(Я подумала, что если он еще раз ко мне так обратится, то я чем-нибудь запущу в него. Это моя квартира. И пусть ты великий художник, который пишет чудесные портреты, но я все равно не позволю называть меня юной леди.)

Он продолжил:

– Тело твое восхитительно, и не важно, если тебе не хватает ума. Ты, похоже, не оценила меня самого, но я подарю тебе свой кленовый комодик, который привел тебя в восторг, если ты мне позволишь остаться на ночь.

Иными словами, это означало, что испанка не вернется для завершения своего портрета, великий художник предлагает мне стать ее преемницей и не намерен уходить, если только мне не придет в голову избавиться от него способом более тонким, чем заявление: «Ты отвратительный старик, поэтому уходи, пожалуйста». Но он ведь не отвратительный, а всего-навсего открыто заявляет о своем желании и готов за него заплатить.

Видимо, я позволю ему остаться, но кленовый комод не возьму. Сохраню стойко хотя бы единственное, что возможно, – свой непрофессиональный статус. (По-моему, у меня уже от усталости начались галлюцинации. Мне показалось, дверь ванной приоткрылась. Но она, конечно же, не могла приоткрыться.)

Хорас не завершил еще свою речь.

– Позволь мне зажечь тебе новую сигарету и подумай еще пять минут о комоде. Такого во всей Америке больше нет.

Дав мне прикурить от своей зажигалки, он извлек из кармана часы.

– Сейчас двадцать минут третьего. Ровно в двадцать пять минут жду твоего ответа.

Он встал, не сводя взгляда с часов.

Я рассмеялась. Он не обратил на это внимания. Я посмотрела на свои часы. Надо было что-то сказать, положив конец нелепой ситуации, но у меня получалось только смеяться.

– Двадцать пять минут третьего, – провозгласил он. – Тебе нужно еще пять минут для принятия окончательного решения?

Раздался звон разбитого стекла. Из ванной. Хорас повернул на звук голову. Дверь ванной чуть приоткрылась, и оттуда донеслось:

– Ради всего святого, Пет, или переспи с ним, или выстави. Я не выдержу еще пять минут без выпивки.

– Кеннет! – воскликнула я.

Дверь распахнулась. Кеннет, выйдя на заплетающихся ногах, оперся о нее. Цилиндр его сильно съехал набекрень. Фрак помялся. Высокий, золотоволосый, ужасно худой, он стоял, сияя на нас сверху, словно молодой светский повеса, изображенный карикатуристом.

Пол за ним был усеян осколками вдребезги разбитой бутылки.

К Хорасу возвратился голос.

– Кто это, черт возьми? – выкрикнул он, после чего ему снова пришлось умолкнуть, чтобы перевести дух.

Кеннет за словом в карман не полез.

– Сэр, – произнес он с одной из самых суровых своих гарвардских интонаций, – если вы спрашиваете о моей персоне, то я менеджер этой юной леди. Полностью разделяю ваше суждение о ее очаровании, однако она иногда склонна к досадной привычке – вести, несмотря на наши договоренности, бизнес самостоятельно. Всю деловую сторону вам следует обсуждать со мной. Вы что-то там говорили о комоде. Обычно мы мебелью не берем, но если он доступен для оценки…

Хорас наконец сумел выдохнуть. И тут же схватил шляпу, пальто и трость.

Он проревел все англо-саксонские ругательства, которые мне когда-либо приходилось слышать, и еще несколько для меня новых, оскорбительный смысл которых я уловила по его тону. И удалился. Рев его постепенно стихал по мере того, как он с громким топотом спускался по лестнице.

Я поерзала в кресле.

– Кеннет, ты идиот, – сказала я. – Тебе приходилось раньше слышать столько синонимов к слову «шлюха», сколько сейчас произнес этот человек?

* * *

Но Кеннет, в отличие от меня, не смеялся.

– Проклятье, Патрисия, – сказал он. – Неужели ты бы и впрямь позволила этому мерзкому старику остаться? «Я подарю тебе свой комодик, если ты мне позволишь остаться на ночь». Господе Иисусе! «Если ты мне позволишь остаться на ночь, я подарю тебе…»

– Кеннет, остановись, пожалуйста. Иначе я больше не выдержу. Последний час и так был кошмаром. Тебе лучше уйти.

И тут он, чье веселье, казалось, было столь же неиссякаемо, как синева его глаз, зашелся от всхлипов, всхлипов и всхлипов. Он сидел на полу, схватившись рукой за оборку моего платья, и его сотрясало от всхлипов.

Я легонько погладила его по голове, теряясь в догадках, чем ему помочь, и сказала:

– Не надо, дорогой Кеннет. Я не стою чьих-либо слез.

Чуть погодя он несколько успокоился, но все равно продолжал теребить оборку моего синего платья.

– Патрисия, – сказал он очень тихо. – Такая маленькая и хорошая. Слишком хорошая для всяких нью-йоркских идиотов, которые считают возможным к тебе лезть.

– Перестань, прошу, Кеннет, – сказала я.

– Ты меня тоже волнуешь, – произнес он. – Разве ты не догадалась сама? Я такой же, как остальные.

– Нет, не догадалась.

– Проклятье, – сказал он. – Я никогда не решусь до тебя дотронуться.

– Кеннет, дорогой мой, дорогой…

– Патрисия, если я никогда до тебя не дотронусь, ты выйдешь за меня замуж? Давай уедем куда-нибудь. У меня осталось достаточно денег, чтобы тебе хватило на целый год жизни. Сам я года не протяну. Могли бы отправиться в Калифорнию, ты бы там плавала в Тихом океане.

Мне было приятно слушать его.