Наемник - Алекс Гор

вирус попал в кровь сразу и в большом количестве. У него — всего лишь царапина, но это ни о чем еще не говорит. Одна и четыре десятых секунды. Может, вирус не успел проникнуть, может, ему повезло, а возможно и нет. Разумнее рассчитывать, что у него на всё про всё час. Может, полтора, а может, всё те же сорок минут. Он не знал, да и не мог узнать, а значит, должен был исходить из худшего.

Лакин закрыл глаза и позволил себе один долгий, медленный вдох. На Сибуре старики, учившие молодых древним премудростям, говорили: «Когда смерть приходит за тобой — не беги от неё. Она всё равно быстрее. Повернись к ней лицом и спроси, чего она хочет. Иногда она отвечает. Иногда — уходит, посмотрев в глаза смелому. А иногда ты успеваешь сделать что-то, ради чего стоило жить».

Чего он хотел сейчас?

Выжить — не получится. Это он понимал прекрасно. Даже если вирус не попал в рану, даже если случится чудо — его всё равно никто не пустит обратно на корабль. Он теперь носитель, смертельная угроза, то, что нужно сжечь. Вернуться сейчас к гахарцам — значит умереть от их рук. Спрятаться — сдохнуть здесь, в темноте, превратившись в такое же существо, которое убило Кесса и остальных. Без имени, без памяти, без смысла.

Получается, цель — не выжить. Нужно что-то другое.

Остатки отделения: Батал, Тхару, Грах. Трое выживших, против того, что охотится на них из темноты — хитрая тварь, которая ходит по вентиляции, метает трубы, которая убила Мидура и Рэйка, пока остальные открывали двери. Тварь, которая запомнила обидчика и вернулась за ним. Тварь, которая выбирает. Думает. Играет. Она пойдёт за ними. К ядру искина или в любое другое место. В этом Лакин был уверен так же точно, как знал, что хищник идёт за тем животным из стада, которое ослабло, за тем, кто отстал, или ранен. Отделение потеряло половину бойцов, один из оставшихся сломлен, остальные — вымотаны и на взводе. Лучшей добычи не придумать.

А он? Он больше не часть отряда. Он — сам по себе. Его метки нет на карте. Его голоса нет в канале. Тварь, может быть, и не знает, что он здесь, может быть, считает его мёртвым, или ждет, когда он преобразится и станет такой же как она, хотя если проанализировать то, что он видел, эти существа сильно отличаются друг от друга. Это давало ему преимущество. Единственное, очень сомнительное, но оно у него было. Он не мог спасти себя, но должен попытаться помочь товарищам, и, может быть, — забрать с собой того, кто решил на них охотится.

Лакин открыл глаза.

Первое, что мешало, — это скафандр. «Тень» была лёгкой, удобной, почти не стесняла движений, но она делала главное, чего охотник позволить себе не мог: она отрезала его от мира. Шлем приглушал звуки, перчатки скрадывали тактильные ощущения, подошвы ботинок гасили вибрацию пола — ту самую, которую он едва почувствовал тогда, на шестнадцатом уровне, лишь по какой-то случайности. Но главное — шлем не пропускал запахов, а это след, который практически невозможно спрятать.

Он посмотрел на анализатор атмосферы. Кислород — норма. Азот — норма. Углекислота — чуть выше нормы. Температура — плюс одиннадцать. Примеси — неопознанные органические соединения, низкая концентрация. Пригодно для дыхания. Вирус — витает в воздухе. Это парень знал, но он уже был в нём. Или не был. В любом случае, это больше ничего не меняло.

Лакин медленно отстегнул фиксаторы шлема.

Звуки обрушились на него разом — не громкие, нет, но живые, настоящие, без фильтров и искажений. Тихое капанье где-то за стеной. Едва различимый скрип металла, остывающего или нагревающегося. Далёкое, на самой границе слуха, гудение какого-то механизма, почему-то работающего.

И запах.

Он ударил в ноздри, как бронированный кулак десантника, — тяжёлый, плотный, многослойный. Гниль — сладковатая, приторная, въевшаяся во всё вокруг, старая, засохшая кровь, химия — резкая, кислая, щиплющая горло, горелое мясо — свежее, из коридора, где нашли свой конец Кесс и то, что еще совсем недавно было Шаком. И что-то ещё. Что-то, чего он никогда раньше не встречал. Мускусное, тягучее, с металлической ноткой, похожее на запах болотной змеи в брачный сезон, но в сотню раз сильнее, гуще, концентрированнее. Запах, от которого волосы на затылке встали бы дыбом, если бы встреча с заглотом не лишила его растительности. Желудок скрутило в тугой узел от понимания, что скорее всего сибурианец почувствовал ее. Её личный, особый аромат. Той твари, которая обитала в этом бездной забытом месте.

Лакин медленно, глубоко вдохнул его, запоминая, впечатывая в память, как отпечаток лапы в мокрую глину. Потом снял скафандр, стараясь издавать как можно меньше звуков. Это заняло меньше минуты — крепления, замки, ремни. Он остался в облегающем термокомбинезоне, который носился под «Тенью», — тонкой эластичной ткани, плотно облегавшей тело от шеи до лодыжек. Холод сразу же вцепился в оголенную кожу. Плюс одиннадцать — для гахарца, проводившего большую часть жизни на борту относительно комфортабельного корабля, наверное, почти мороз. Для сибурианца, выросшего в болотах, где зимние ночи бывали куда холоднее, — терпимо. Неприятно, но терпимо.

Ботинки он тоже снял. Босые ступни коснулись перфорированного металла пола, и мир сразу стал другим — объёмным, слышимым, ощутимым. Каждая вибрация, каждое дрожание, каждый шорох — всё это теперь шло прямо в позвоночник, а через него в мозг охотника.

Клинок в ножнах перекочевал на бедро, поверх комбинезона. Кинетический комплекс — через плечо, на ремне. Две гранаты — плазменная и электромагнитная — на пояс. Всё остальное — бесполезно и будет только мешать.

На всякий случай Лакин оставил скафандр в нише, свернув его аккуратно, будто собирался вернуться. Может, и собирался. Может, и вернётся. Сибурианцы не загадывают.

И пошёл на охоту.

* * *

Технический коридор, идущий параллельно главному, был узким — едва ли шире его плеч, — низким и тесным, загроможденным трубами, кабельными коробами, распределительными щитами. Здесь не было ни дверей лабораторий, ни указателей, ни разметки на полу. Только металл, вездесущая пыль и темнота. Идеальное место для того, кто не хочет, чтобы его заметили.

Стакс двигался практически в кромешной тьме, хотя вскоре осознал, что понемногу начинает адаптироваться и предметы обретают более четкие контуры. В темноте он видел лучше гахарцев — глаза, привыкшие к вечным сумеркам болот, к густым туманам и безлунным ночам, улавливали малейшие отблески света. И хоть здесь источников