Наемник - Алекс Гор

света не наблюдалось, ориентироваться он все равно мог, предпочитая не думать, что это может быть результатом заражения и начала трансформации.

Нейросеть продолжала принимать сигналы из общего канала — он не стал отключаться от связи. Голоса в его голове звучали приглушённо, как сквозь толщу воды, и по-прежнему на гахарском. Но кое-что он понимал и без перевода.

Он слышал, как Грах что-то яростно кричит — долго, надрывно, нечленораздельно, — и как этот крик обрывается, сменяясь тяжёлым, медленным дыханием. Медблок, понял Лакин. Видимо Батал на правах командира вколол ему что-то через доступ к скафандру — успокоительное, или транквилизатор, — и теперь парень дышал ровно и тяжело, но кричать перестал и хоть и вяло, но отвечал на вопросы. Он ещё мог идти, мог держать оружие, а препараты должны были привести его в норму, по крайней мере теоретически.

Он слышал, как Батал отдаёт короткие команды Тхару, и как здоровяк отвечает — односложно, глухо. Слышал их шаги — не в канале, а по-настоящему, сквозь стену, через пол, — тяжёлую поступь штурмового скафандра здоровяка было трудно с чем-либо спутать, более лёгкую — Батала, неровную, слегка шаркающую — Граха. Они двигались по главному коридору в сторону научного искина. Медленно. Метров на двадцать впереди него.

А вскоре он услышал своё имя.

— Стакс.

Голос Батала. На галактусе. В общем канале.

— Если ты меня слышишь, — сказал командир ровно, без выражения, — не подходи к нам. Не пытайся вернуться. Это приказ.

Пауза.

— И если ты ещё ты и не заразился, то уходи вверх. К шлюзу. Может быть, Сарвар успеет и сможет тебе помочь.

Канал смолк. Лакин долго стоял неподвижно в темноте технического коридора, прислушиваясь к тишине, которая осталась после этих слов. Он не понимал Батала. Совсем. Тот, кто хотел его смерти, кто наверняка сделал что-то, чтобы именно сибурианца выбрал жребий, кто поставил его головным дозорным, — сейчас, когда всё сложилось именно так, как он хотел, когда никто во всём клане не смог бы упрекнуть его ни в чём, если бы он просто нажал кнопку, — он этого не сделал. Не выстрелил, не усыпил, когда у него была такая возможность. И теперь говорил «уходи вверх».

Может, это была ловушка. Может — что-то другое. Лакин не знал. И сейчас у него не было времени разбираться. Он двинулся дальше на максимум выкрутив все свои охотничьи инстинкты, превращаясь в идеального хищника, которому нужна добыча.

* * *

Он почувствовал присутствие твари через восемьдесят метров.

Сначала — запах. Тот самый мускусный, тягучий, металлический запах, который он впервые уловил, сняв шлем. Здесь он был сильнее. Свежее. Он сочился из вентиляционной решётки под потолком технического коридора, слабым, едва заметным потоком, и Лакин, остановившись под ней, медленно втянул его ноздрями, раз, другой, третий.

Прошла. Совсем недавно. Минуту, может, две назад. В ту же сторону, куда двигались гахарцы.

Потом настал черед вибрации, босые ступни уловили её так отчётливо, как никогда не смогли бы сквозь подошвы ботинок. Длинная, тягучая, скользящая дрожь, идущая не по полу, а по стене справа — там, где за панелями облицовки проходили вентиляционные каналы, — и уходящая вперёд. Не шаги, хотя периодически можно было ощутить какие-то щелчки. Скольжение. Что-то очень тяжёлое, гибкое и быстрое ползло внутри стены, параллельно главному коридору. Метрах в тридцати впереди. Чуть позади ничего не чувствующих, хоть и настороженных парней.

Оно шло за ними. Как он и думал.

А потом появилось то, чего он никак не ожидал.

Давление. Лёгкое, почти неуловимое давление где-то в затылке. Гул, зарождающийся изнутри черепа, — едва слышный, как далёкий рой насекомых. Лакин замер. Он узнал это ощущение, испытывал его не единожды — тогда, в трюме, и потом, в медотсеке, когда Севиль копалась в его голове, да при встрече с заглотом было что-то похожее.

Странное воздействие скользнуло по его сознанию — не так, как это делала видящая, не цепко и целенаправленно, а широко, рассеянно, будто луч прожектора, обшаривающий темноту. Задержалось на мгновение. Словно принюхиваясь, словно пытаясь понять, что это такое находится в зоне досягаемости — холодное, неподвижное, затаившееся в техническом коридоре.

Лакин не шевелился, не дышал. И — сам не зная, как и почему, — сделал то, что вполне возможно спасло его в этот момент. Полностью опустошил разум. Перестал думать. Стал камнем, металлом, водой. Стал ничем.

Давление продлилось ещё мгновение. И ушло — так же, как появилось. Скользнуло дальше, вперёд, туда, где в главном коридоре мерцали три искры чужих сознаний — испуганных, напряжённых, злых. Таких ярких. Таких вкусных.

Лакин медленно выдохнул. Теперь он знал о противнике кое-что, чего не знали гахарцы. Он не просто слышал, не просто чувствовал вибрацию или тепло. Он чувствовал их мысли, их страх. Как Севиль. Только девушка-телепатка была разумной, а это создание…

Оно охотилось. Так же как сибурианец.

* * *

Центральный вычислительный узел оказался достаточно приличным по размеру залом — почти круглым, метров тридцать в поперечнике, с высоким куполообразным потолком, вырубленным в скале. По периметру, вдоль стен, тянулись ряды высоких серверных стоек — тёмных, мёртвых, с потухшими индикаторами. Под потолком, на высоте метров восьми, зал опоясывала узкая техническая галерея с решётчатым полом и тонкими перилами — для обслуживания кабельных трасс, которые толстыми жгутами расходились от центра зала во все стороны, ныряя в стены. Именно сюда стекались все данные о бесчисленных экспериментах, которые и нужны были корпорации, а все эти разговоры о помощи персоналу не стоили ничего.

В центре стояло ядро кристаллического искина. Лакин видел его сверху, с галереи, на которую выбрался через технический лаз из того самого параллельного коридора. Он лежал на решётчатом полу, плашмя, распластавшись, как ящерица на камне, и смотрел вниз сквозь щели решётки, пытаясь обнаружить тварь, которая и стала его целью.

Ядро искина выглядело как колонна с прилепленными к ней агрегатами, метра четыре в диаметре, поднимающаяся от пола почти до самого купола, — из какого-то тёмного, почти чёрного материала, покрытого тончайшей сеткой серебристых линий. Колонна была заключена в прозрачную оболочку — толстую, многослойную, — и в пространстве между ней и самим ядром клубился белесый туман. Видимо охлаждение, догадался Лакин. Криогенное, судя по тому, что вся внешняя поверхность оболочки была покрыта толстым слоем инея, а от неё самой тянуло таким холодом, что его можно было почувствовать даже здесь, наверху, на расстоянии восьми метров. Ядро всё ещё работало. На собственном питании,