Наемник - Алекс Гор

для поддержания костра. От локтя до кисти — сплошная бурая корка запёкшейся крови и рваной плоти, сквозь которую кое-где проглядывали белые кости. Он старался туда не смотреть.

Аптечка на груди — плоский прямоугольник, прилипший к комбинезону, с мигающими по краю индикаторами — исправно делала своё дело, впрыскивая в кровь всё, что нужно, через равные промежутки времени, повинуясь встроенному в ее функционал алгоритму. Стакс чувствовал её работу практически непрерывно: волну холода, потом тепла, потом — ватную, обволакивающую лёгкость, от которой мир на несколько мгновений становился мягким и далёким. А потом действие спустя некоторое время ослабевало, и сквозь слегка затуманившийся разум пробивалась боль. Тупая, глухая, периодически напоминавшая об острых зубах твари. Снова и снова.

Сибурианец стискивал зубы и шёл дальше.

Ноги начали мёрзнуть. Сначала Лакин чувствовал холод остро, каждым пальцем, каждым сантиметром кожи. Потом — всё слабее. Потом ступни просто онемели, превратившись в две бесчувственные колоды, которые он переставлял, не ощущая ими уже практически ничего. Это было плохо. Без них он терял половину своего преимущества — то самое умение слышать вибрацию, которое спасло его там, внизу. Но надеть было нечего. Скафандр остался где-то в нише за лабораторным агрегатом, на другом конце коридора, и возвращаться за ним никто не собирался. Да и не налез бы он теперь на изуродованную руку.

Сибурианец отогнал эти мысли, сосредоточившись на своем драгоценном грузе, хотя временами он и сам не понимал, зачем помогает гахарцам, которые его скорее всего прикончат. Впрочем, наверняка верхние уровни станции сделают это гораздо быстрее — там смертельный холод и практически нет воздуха.

Он чувствовал на себе взгляды бойцов отделения. Постоянно, непрерывно — тяжёлые, внимательные, изучающие. Батал шёл впереди него, в двух шагах, и вроде бы смотрел вперёд, на Граха, на коридор, на стены, но Лакин знал, что это не так. Каждые несколько секунд глухое забрало командирского шлема чуть поворачивалось — совсем чуть-чуть, на долю градуса, — и сибурианец буквально кожей чувствовал, как его внимательно изучают через встроенную оптику. Лицо. Глаза. Изуродованную руку. Походку. Дыхание.

Ищет признаки, понял он. Смотрит, не начал ли он меняться.

Стакс и сам их искал. Прислушивался к себе каждую секунду, с той же сосредоточенностью, с какой слушал болото на родной планете. Нет ли жара в крови. Нет ли странного зуда под кожей. Нет ли желания — хоть на мгновение — вцепиться зубами в чужое горло. Нет ли чужих мыслей в голове.

Ничего. Пока — ничего. Только боль, холод и усталость. И ещё — странная, необъяснимая ясность сознания, будто кто-то протёр мутное стекло, сквозь которое он смотрел на мир. Темнота вокруг больше не была темнотой — он видел очертания стен, проёмы дверей, решётки вентиляции, будто в густых сумерках. Это началось ещё там, в техническом коридоре, и не прошло. Он не знал, что это значит, и старался не думать.

* * *

Карантинный шлюз они прошли без проблем. Створки, зафиксированные Кессом в открытом положении, по-прежнему были неподвижны, красный маяк над ними мигал всё так же ровно и равнодушно, а на полу коридора двадцатого уровня, у стены, чернело большое, спёкшееся пятно, к которому никто не подошёл. Батал на мгновение замедлил шаг, проходя мимо, — и Лакин увидел, как он коснулся кулаком собственного наплечника. Молча. Не поворачивая головы.

Потом командир поднял взгляд на вентиляционную шахту над дверями, на ту, в которую он сам заложил плазменную гранату, переведя её в режим мины. Индикатор гостинца по-прежнему мерцал тускло-оранжевым из темноты провала. Сюрприз не сработал, и теперь снять его, неподорвавшись, было уже невозможно, только расстрелять издалека, но опытный воин сделал так, что бы и это не получилось, разместив ее вне зоны видимости.

— Не вернулась этим путём, — коротко сказал Батал на галактусе. — Хитрая тварь.

Группа, преодолев коридор, ненадолго остановилась возле лестницы. Короткая проверка общего состояния бойцов и можно идти дальше.

Подъём оказался куда тяжелее спуска. Широкие пологие пролёты, рассчитанные на перенос оборудования, теперь казались бесконечными — тридцать ступеней вверх, поворот, площадка, и снова вверх. Двадцатый уровень. Девятнадцатый. Лакин поначалу считал ступени, потом сбился и перестал. Блок в правой руке становился тяжелее с каждым пролётом, дыхание сбивалось, сердце, перекачивающие по организму сложный коктейль из множества препаратов, стучало часто и глухо, отдаваясь в изуродованной руке тупыми толчками.

На площадке между восемнадцатым и девятнадцатым уровнями — там, где из вентиляции тянулась к Рэйку чёрная лапа, где Мидур спас своего побратима, ещё не зная, что полчаса спустя они оба будут мертвы, — Батал скомандовал привал.

Пять минут. Лакин опустился на ступени, поставив блок рядом с собой, и прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Холод металла медленно просачивался сквозь тонкую ткань комбинезона, но это было почти приятно — он остужал разгорячённую кожу.

Разгорячённую⁈

Лакин открыл глаза и прислушался к себе. Жар? Нет. Просто усталость. Просто подъём по лестнице с тяжелым и неудобным грузом в одной руке.

— Сколько времени прошло? — спросил Батал.

Он стоял над ксеносом, держа ствол опущенным, но так, что поднять его можно было за долю секунды.

Лакин понял, о чём он.

— Час с небольшим, — ответил он. Нейросеть по-прежнему вела отсчёт с того момента, как на визоре «Тени» вспыхнула красная строка. — Час и семь минут.

— Шак начал кричать через полчаса после ранения. Борун — через сорок минут.

— Я знаю.

— А ты — нет.

— Пока — нет.

Батал помолчал, потом присел на корточки, так, что их глаза оказались на одном уровне, — его глухое забрало и серое, осунувшееся лицо сибурианца.

— Ты чувствуешь что-нибудь? Что угодно. Что-то, чего раньше не было.

Лакин искренне задумался, в очередной раз оценивая ощущения.

— Я вижу в темноте лучше, чем раньше, — сказал он наконец. — Это началось там, внизу. Я не знаю, это из-за… этого. Или просто глаза привыкли. На Сибуре мы хорошо видим в сумерках. Но не так.

— Ещё?

— Больше ничего.

Батал долго смотрел на него. Потом медленно кивнул и поднялся.

— Если почувствуешь — скажешь. Сразу.

— И ты сожжёшь меня. Я же обещал.

— Ты уже бежал однажды.

— Тогда я ещё не сделал то, что должен был.

Командир не ответил. Он отвернулся, бросил короткую команду на гахарском, и Тхару, сидевший на ступенях пролётом ниже, тяжело поднялся, с натужным воем сервоприводов. Грах встал на ноги следом — безучастно, механически,