Наемник - Алекс Гор

наёмников в эту проклятую систему, — оказалась не просто отключена, а разбита. Вдребезги. Тоже, судя по всему, намеренно.

Двадцать один боец спустились на станцию. Десять вернулись. Пятеро погибли от когтей и выстрелов. Шестеро перестали быть собой — и были сожжены своими же товарищами.

Трофеев не было. Совсем.

Лабораторное оборудование, медицинские модули, хранилища образцов, вычислительные стойки — всё, ради чего бойцы ещё несколько дней назад спорили в столовой, кто пойдёт вниз, — оказалось заражено. Биолог с «Сарвара», немолодой сухощавый гахарец по имени Ольт, потратил несколько часов, обходя станцию в сопровождении охраны с анализатором в руке, и его вердикт был однозначен: вирус присутствовал везде. На поверхностях, в системах вентиляции, в смазке механизмов, в фильтрах, в изоляции кабелей. Он мог жить в неактивном состоянии неделями, а может, и месяцами. Взять с собой хоть что-нибудь — значит рискнуть принести эту заразу на корабль.

Надир не стал рисковать. Джар его поддержал. Единственным, что эскадра забрала с «Утробы», стал аварийный модуль сохранения данных — бронированный серый ящик, который донесли до ботов на руках, — и то лишь после того, как Ольт трижды прогнал его через обеззараживание прямо в шлюзовой камере станции, а потом ещё раз — в карантинном отсеке «Рейвара». То же самое сделали и со скафандрами, и всей экипировкой.

Клан понёс потери. И практически ничего не заработал. Пока — ничего. Вся надежда теперь была на вторую половину гонорара от корпорантов. И на сделку с наследниками Ар-Хейма.

Сибурианца доставили на борт отдельно от всех.

Его везли в герметичном контейнере — длинном, похожем на гроб металлическом цилиндре с прозрачным окном на уровне лица и автономной системой жизнеобеспечения, которую Ольт привёз с «Сарвара» специально для таких случаев. Контейнер загрузили в отдельный бот, без экипажа, на автопилоте, и после стыковки сразу же, не открывая, переправили по закрытому техническому коридору в научную секцию крейсера — туда, куда большинство членов экипажа никогда не заглядывало.

Остальных, кто вернулся с «Утробы», — десантников, техников, даже пилотов ботов — поместили в карантин. Жёсткий. Без исключений. Две пустовавшие грузовые секции на нижней палубе «Рейвара» за несколько часов превратили в изолятор — пластиковые перегородки, временные койки, автономная вентиляция с тройной фильтрацией, вооружённая охрана у единственного выхода. Каждые шесть часов — забор крови. Каждые двенадцать — полное сканирование в доставленной прямо сюда медицинской капсуле. Никаких контактов с остальным экипажем. Никаких посещений. Вопрос с питанием решили, доставив небольшой пищевой синтезатор и запас картриджей к нему. Выбор блюд в нем был небольшой, но достаточный для тех, кто практически все время лежал на кроватях.

Никто не жаловался. Все, кто был там, внизу, знали, почему это нужно.

* * *

Грах сидел на своей койке в дальнем углу изолятора, отгороженном от остальных временной перегородкой, и смотрел в стену.

Парень не разговаривал ни с кем уже третьи сутки. Препараты, которые впрыснул ему Батал там, на станции, давно выветрились из крови, и разум вернулся к нему — ясный, холодный, беспощадный. И вместе с ним вернулась память. Он помнил всё.

Помнил, как стрелял в пустоту, потому что ему казалось, что там, в темноте, что-то есть. Помнил, как стрелял во второй раз — и как все повернулись туда, на его выстрелы, как отвернулись от той двери, из которой внезапно появилась та тварь. Помнил, как костяной серп вошёл Кессу в спину. Помнил его предсмертный хрип. Его падающую винтовку.

Помнил, как бросился на чужака. Как кричал. Как клинок вспорол его скафандр. «Теперь ты тоже сдохнешь!»

Помнил, как потом шёл впереди, по лестницам, — и не понимал зачем. Теперь понимал. Его сделали приманкой. Потому что больше он ни на что не годился.

И помнил — смутно, обрывками, как сквозь мутное стекло — голос сибурианца на лестнице тринадцатого уровня. Голос, который просил командира не отдавать Граха твари. Этот разговор он слышал каждую ночь во сне.

На станции погибли одиннадцать воинов клана. Кесс — из-за него. Это совершенно точно. А чужак, которого он назвал виновником всех бед, которого пытался убить, — убил эту тварь. Чужак засунул руку в её пасть. Спас Тхару. Спас Батала. Спас его самого — причем не единожды.

А он, Грах, воин клана Хар’Агахар, сын воина и внук воина, — он сломался. Как сухая ветка. Как трусливый хомо, впервые увидевший кровь.

Батал, подошедший к нему в изоляторе на второй день, сказал ровно и спокойно, без злобы и без жалости: по возвращении будет суд клана. Нападение на своего во время боевой операции. Неподчинение прямому приказу командира. Гибель бойца по его вине. Батал не стал говорить, чем это кончится. Парень и так знал. В лучшем случае — изгнание. Позор, который ляжет на его род. Имя, которое никогда больше не произнесут с достоинством.

Грах не спорил. Он не винил ни Батала, ни Надира, ни чужака. Ни клан. Он винил только себя. И это было хуже всего.

* * *

Эскадра ушла в гипер через десять часов после того, как последний десантник поднялся на борт. Дугат проложил курс к ближайшей обитаемой станции — небольшому транзитному узлу на границе Фронтира, откуда можно было выйти на гиперсвязь с нанимателями и сообщить о выполнении контракта. Шесть суток пути. Два прыжка.

Практически столько, сколько требовалось пятидневному карантину.

На исходе пятых суток Ольт в последний раз прогнал результаты анализов через свою аппаратуру, долго смотрел на экран, потом внес данные в отчет и устало потёр переносицу.

— Чисто, — доложил он Севиль, которая курировала этот вопрос. — У всех. Ни следа вируса — ни в крови, ни в тканях, ни в лёгких. Если бы кто-то был заражён, это проявилось бы в первые же часы. Скафандры своё дело сделали. Парней можно выпускать.

Девушка коротко кивнула и сообщила об этом отцу.

Изолятор опустел за полчаса. Бойцы выходили по одному, щурясь от яркого света коридоров, будто выбирались из пещеры, — молчаливые, осунувшиеся, с серыми от нервного напряжения лицами. Их встречали. Кого-то — товарищи. Кого-то — родичи. Кого-то — никто. Хорд вышел одним из первых, тяжело ступая, и сразу направился к рубке — докладывать. Ургаш ушёл в свою каюту и больше в тот день оттуда не показывался. Тхару, вернувшись в жилую секцию, долго стоял у двери каюты, где жили Мидур и Рэйк, — пустой теперь, с уже снятыми табличками с их именами, — а потом медленно коснулся кулаком створки и пошёл