Наемник - Алекс Гор

неподвижного лица за прозрачным окном контейнера. — Он говорил, что там болота. Что там всё пытается тебя убить. Сожрать, отравить, заразить. Те, кто выжил в таком мире, должны получить устойчивость.

— Возможно, — согласился Ольт. — Но это не всё.

Севиль наконец повернула к нему голову.

— Что ещё?

Биолог помедлил.

— Он всё-таки изменился, — сказал он наконец. — Немного. Совсем чуть-чуть. Вирус успел кое-что сделать, прежде чем его уничтожили. Пока не знаю, что именно. Но в нескольких участках генома есть изменения, которых не было в первых образцах, взятых сразу после того, как он появился на борту. Сетчатка глаза перестроилась — он стал лучше видеть в темноте, это теперь уже точно. Скорость регенерации тканей выросла. Не сильно — процентов на десять, может, на пятнадцать. Плотность костной ткани — тоже. — Ольт помолчал. — Это незначительно. И, судя по всему, процесс остановился. Его организм поглотил то, что вирус успел дать, и закрыл дверь. Опасности в этом я не вижу. Но я бы продолжил наблюдение.

Севиль долго молчала, глядя на сибурианца.

— Продолжим, — сказала она наконец. — И, Ольт…

— Да?

— Один образец живого вируса. Из тех, что ты привёз со станции в стазисе. Не уничтожай его.

Биолог нахмурился.

— Протокол требует…

— Я знаю, что требует протокол. — Голос девушки не изменился, но Ольт почему-то почувствовал лёгкое давление где-то в затылке, едва заметное, почти неуловимое. — Мне он нужен для сравнения. Чтобы понять, что делает с ним кровь сибурианца. Один контейнер, Ольт. Полная изоляция. Тройная защита. Код доступа — только мой.

Ольт смотрел на неё несколько секунд. Потом медленно кивнул.

— Как скажете, госпожа.

* * *

Руку сибурианцу вылечили на пятые сутки.

Дран, которого наконец-то подпустили к пациенту — после того, как Ольт подтвердил, что Стакс больше не опасен, — долго и выразительно ругался, разглядывая месиво из рваных мышц, раздробленных костей и сухожилий, торчавшее из-под повязок. Потом, всё ещё ругаясь, распорядился перенести ксеноса в капсулу. На этот раз — не в медицинском отсеке, а прямо здесь, в научной секции, куда по приказу Севиль притащили резервную, еще более устаревшую, но рабочую капсулу.

— Ещё один картридж, — бормотал Дран, наблюдая, как опускается крышка над бледным, осунувшимся лицом серокожего парня. — Ещё один картридж на этого дикаря. Восемь осталось, слышите? Восемь! А он тут, похоже, собирается их все на себя извести…

Капсула работала почти двое суток. Дольше, чем в прошлый раз, — повреждения были тяжелее, да и само оборудование не впечатляло функционалом. Когда крышка наконец поднялась, Дран долго смотрел на левую руку сибурианца — целую, гладкую, лишь с тонкой сеткой бледных шрамов от локтя до кисти там, где зубы твари вошли особенно глубоко, и остатками татуировок, сохранить которые не представлялось возможным, — и молчал.

— Шрамы остались, — сказал он наконец почти разочарованно. — Капсула должна была убрать их полностью. А она не смогла. Ткани восстановились не так, как должны были.

Севиль, стоявшая у прозрачной стены изолятора, едва заметно улыбнулась и похвалила медика за работу. Девушка прекрасно знала, как себя надо с ним вести.

Сибурианец открыл глаза через несколько минут после того, как Дран ушел в свою вотчину, работы у него там хватало.

Первое, что он увидел, — прозрачную стену. Первое, что почувствовал, — мягкое, едва ощутимое давление в затылке.

— Прекрати, — слегка скривившись, потребовал он, не поворачивая головы. — Ты снова хочешь покопаться в моей голове.

Давление исчезло.

— С возвращением, Лакин Стакс, — практически пропела Севиль с другой стороны прозрачной стены. — Ты, похоже, совсем не меняешься. Почти.

Лакин медленно сел. Посмотрел на свою правую руку. Сжал пальцы в кулак. Разжал. Конечность слушалась, хотя на ней остались шрамы — тонкие, бледные, похожие на следы от множества тонких игл, они тянулись от локтя до запястья. Парень провёл по ним пальцами и почувствовал лишь лёгкое покалывание.

— Где я?

— На «Рейваре». В научной секции. В изоляторе. — Севиль чуть склонила голову набок, разглядывая его тем самым хищным, изучающим взглядом, который он помнил по прежней встрече. — Ты был заражён, сибурианец. Вирусом с той интересной станции. Тем самым, что превращал разумных в чудовищ. А твоя кровь его убила. Знаешь, что это значит?

— Что я жив.

— Это значит, что ты — самое ценное, что есть на этом корабле. — Улыбка девушки стала шире. — Даже ценнее того контейнера с данными, ради которого вы туда спускались.

Лакин молчал, глядя на неё сквозь стекло.

— Где Батал? — спросил он наконец. — Тхару? Грах?

Улыбка на лице Севиль медленно погасла.

Она рассказала ему. Коротко, без лишних подробностей, без жалости и без утешений — так, как рассказывают воинам о смерти других воинов. Про карантин. Про пять суток. Про кормовой шлюз номер три. Про последние слова, прозвучавшие на весь корабль.

Сибурианец долго сидел неподвижно, глядя на свои руки. На шрамы. На пальцы, которые ещё недавно сжимали рукоять блока на бесконечной лестнице «Утробы».

— Он не был виноват, — сказал он наконец тихим голосом. — Его сломало это место. Любого бы сломало.

— Ты его защищаешь? — в голосе девушки прозвучало искреннее удивление. — Он же хотел тебя убить.

— На Сибуре говорят: не суди охотника по его последней ночи в болоте. Суди по всем остальным.

Севиль долго смотрела на него сквозь прозрачную стену. Потом медленно кивнула.

— Его будут помнить. Отец сам назвал его имя. Вопреки всему.

— И я его не забуду, — выдавил из себя Стакс и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

* * *

Следующие дни слились для Лакина в одну бесконечную, монотонную череду процедур.

Его не выпускали из изолятора. Еду подавали через шлюзовое окно — ту же самую, что ели все на корабле. Спать он мог, когда хотел, но спать ему давали не всегда: Ольт, похоже, вообще не признавал понятий «день» и «ночь», и мог прийти с очередной порцией тестов, которыми его озадачивала руководительница, в любой момент дня или ночи.

Исследования были разными. Кровь — каждые шесть часов. Образцы тканей — кожа, мышцы, однажды даже костный мозг, ради которого в его бедро загнали толстую иглу, от которой сибурианец только сжал зубы. Сканирование всего тела, долгое и монотонное, при которых приходилось часами лежать неподвижно, пока над ним