Наемник - Алекс Гор

Батал вышел последним. Он задержался на пороге изолятора, оглянулся на опустевшие койки — и направился к своей семье.

Граха выпустили вместе со всеми. Парень вышел молча, ни на кого не глядя, и пошёл не к себе в каюту — туда, где его ждали Ворг, Ойл и пустая койка сибурианца, — а в другую сторону. Вниз. К нижним палубам кормы. Никто не обратил на это внимания, все были слишком заняты собой, своей усталостью, своим облегчением, своим горем.

Когда Батал, встревоженный каким-то смутным, необъяснимым предчувствием, запросил у искина местоположение Граха, тот ответил почти сразу. Кормовой аварийный шлюз номер три. Внутренняя камера. Внутренний люк заблокирован изнутри вручную. Запрос на открытие внешнего люка в условиях гиперперехода — отклонён системой безопасности. Повторный запрос — с использованием аварийного кода доступа рядового бойца — отклонён. Третий запрос — с переводом на ручное управление…

Батал бежал по коридорам, как не бегал, наверное, никогда в жизни.

Он не успел.

Голос Граха прозвучал в общем канале корабля в тот момент, когда Батал был ещё на две палубы выше. Тихий, ровный, спокойный. Совсем не такой, как там, на станции. На гахарском — но в этот раз Грах говорил так, чтобы его слышали все. Каждый на борту «Рейвара». Каждый воин. Каждая женщина. Каждый ребёнок.

— Я — Грах, сын Огура, воин клана Хар’Агахар. На «Утробе» я нарушил приказ. Я поднял оружие на своего. Из-за меня погиб Кесс. Я опозорил своё имя, своё отделение и свой род. — Короткая пауза. Ровное дыхание. — Я прошу прощения у клана. У Кесса. У Батала Янгу, моего командира. И у Лакина Стакса, сибурианца, которого я назвал причиной того, что случилось, хотя виноват был только я. Он спас мне жизнь. Дважды. Пусть он знает: я помню.

Ещё одна пауза.

— Пусть моё имя не произносят. Я этого не заслужил. Но пусть мой род не несёт мой позор. Я заберу его с собой.

Канал щёлкнул.

На панели аварийного шлюза номер три загорелся красный индикатор. Ручное управление. Внешний люк. Открыт.

В обычном пространстве открытый в пустоту космоса люк — это вакуум, холод и быстрая смерть, хотя вовремя среагировать, то разумного еще можно спасти, если в кратчайшие сроки доставить его к медикам. В гиперпространстве — нечто совсем иное. Нечто, чему у разумных до сих пор не было ни точного описания, ни внятного объяснения. Энергии, бурлящие за тонкой оболочкой защитного поля корабля, не знали пощады. Когда внешний люк сдвинулся на ладонь — всего на ладонь, прежде чем автоматика корабля в аварийном порядке захлопнула его обратно, отрезав повреждённую секцию, — в шлюзовую камеру ворвался свет. Ослепительный, нестерпимый, свет иного слоя реальности.

Когда через несколько минут Батал, Хорд и двое техников вскрыли внутренний люк, внутри камеры не осталось ничего. Ни тела. Ни остатков одежды. Ни пепла. Только оплавленные, почерневшие, ещё дымящиеся стены и тонкий, едва различимый налёт на полу, похожий на серую пыль.

Батал долго стоял на пороге, глядя на то, что осталось от бойца, который пошел с ним на задание.

— Ты был воином, Грах, — сказал он тихо. На гахарском. — Ты им и ушёл.

Хорд за его спиной молча коснулся кулаком своего наплечника.

Имя Граха, сына Огура, назвали в ритуальном обращении той же ночью. Вместе с именами Кесса, Мидура, Рэйка, Шака, Кайра, Боруна и остальных. Джар Гару сам произнёс его — громко, отчётливо, так, чтобы слышали все. Вопреки последней просьбе. Вопреки закону.

Никто не возразил.

* * *

О существовании научной секции на борту «Рейвара» знали немногие.

Она располагалась в носовой части крейсера, за двумя рядами переборок, отделявших её от жилых палуб, и попасть туда можно было только по одному коридору — узкому, с двумя постами охраны и двумя шлюзами, требовавшими доступа, которого у большинства членов экипажа не было. Официально она числилась «отсеком технического анализа трофеев», и отчасти это было правдой — именно сюда приносили всё необычное, что клан добывал в своих рейдах: незнакомые механизмы, образцы чужих технологий, артефакты исчезнувших цивилизаций, реже — образцы чужой фауны. Здесь их изучали, классифицировали, оценивали — чтобы понять, что стоит продать, что оставить себе, а что выбросить за борт.

И именно ею, к удивлению очень многих, руководила дочь главы клана. Севиль появилась здесь шесть циклов назад, совсем ещё девочкой, — и с тех пор проводила в секции больше времени, чем в собственной каюте. Её дар видящей, который пугал большинство гахарцев, здесь оказался неожиданно полезным: она умела чувствовать то, чего не улавливали никакие приборы. Скрытую жизнь в, казалось бы, мёртвом образце. Опасность в безобидном на вид предмете. Ложь в словах пленника. Джар поначалу был против, но со временем смирился — а потом и сам начал доверять суждениям дочери в этих вопросах больше, чем суждениям любого специалиста.

Контейнер с сибурианцем установили в центральном изоляторе секции — небольшом, круглом помещении с прозрачными бронированными стенами, автономной системой вентиляции и собственным шлюзом. Ольт, переведённый на «Рейвар» по личному приказу Джара, работал здесь сутками, практически не покидая лабораторию. Дран появлялся регулярно, ворчал, ругался, требовал объяснить, почему его, корабельного врача, не подпускают к пациенту ближе, чем на три метра, — и уходил, так ничего и не добившись.

А Севиль просто сидела у прозрачной стены и смотрела.

Первые трое суток сибурианец спал — в контейнере, не открывая, под постоянным наблюдением. Ольт брал образцы через встроенные порты: кровь, ткани, лимфу, спинномозговую жидкость. Снимал данные с десятков датчиков. Анализировал. Записывал. Снова анализировал.

Вирус в крови сибурианца действительно был мёртв. Не спал, не затаился, не перешёл в неактивную форму — был именно мёртв. Разрушен. Расщеплён на составляющие, которые организм постепенно выводил вместе с прочими продуктами распада. Причём уничтожал его не какой-то один механизм иммунной системы, а сразу несколько, действующих одновременно, — клетки крови, которые Ольт поначалу принял за обычные защитные, но которые при ближайшем рассмотрении оказались чем-то совсем другим. Чем-то, чего биолог раньше не встречал ни у одной известной ему расы.

— Он как будто был создан для этого, — сказал Ольт на четвёртые сутки, отрываясь от экрана. Голос его звучал устало и почти восхищённо. — Для того, чтобы сопротивляться. Его иммунная система не просто сильная — она… агрессивная. Она не защищается. Она сама нападает на всё чужое. Мгновенно. Яростно. Я никогда такого не видел.

— Сибур, — сказала Севиль, не отрывая взгляда от