Литературный Сахалин, 1959 - Леонид Степанович Токарев

каждый день заседали в городе, возвращались поздно. Шла подготовка к конференции.

Собрались в лучшем зале города. Здесь в последний раз прозвучали горячие слова клятвы посланцев всесоюзной комсомолии.

Когда зачитали проект решения, несколько секунд в зале стояла неясная тишина. Показалось странным, что все жаркие речи вжаты в сухие и строгие пункты.

Вскочил порывистый черноголовый осетин.

— Зачэм так плохо говорышь? — ломано закричал он. — Веселей говоры! Пиши так: кто никогда нэ сдэлал — мы сдэлаем! Дармоедов нэту! Так.

В зале захлопали и засмеялись. Едва владеющий русским языком осетин выразил мысль, которая жгла все головы.

Через несколько секунд из президиума прочли пункт решения в новом виде:

«Комсомол должен взяться за самый неосвоенный участок и тем самым предупредить возможные толкования, что пришли на готовенькое».

Взрывом грянули хлопки, заметались под расписным потолком, как птичья стая. Из грохота аплодисментов пробился, вылился и захватил зал волнующий мотив «Интернационала».

С песней первая партия шагала по Центральной улице в порт. Люди останавливались на тротуарах, глядели вслед.

Руководитель ивановской группы Коршунов ухитрился отлучиться, прибежал на пароход последним, принес двенадцать блестящих фотокарточек. На каждой — двенадцать парней в буденовках с красными матерчатыми звездами, в белых рубашках и остроносых высоких, до самых колен, сапогах. Остальные досадливо крякали, завидовали ивановцам отчаянно.

Вздрогнули от трескучего пистолетного залпа. Гигантская туша «Тобольска» чуть заметно для глаза начала двигаться от причала, разворачиваться. Потом пароход остановился, поворачиваться начала бухта вместе с судами, плавучими кранами, домами и кричащей толпой на берегу. С парохода тоже кричали, махали шапками.

«На Сахалине будем через четверо суток» — эту весть комсорги разнесли по всему пароходу. Вечером под гулкий стук машины Васька старательно вырезал на деревянной расписной ложке первую зарубку. Прошел один день пути.

Больше зарубок не было. Ложка завалилась за мешок. Василий лежал пластом, всем своим крестьянским нутром познавая справедливость пословицы: «Кто на море не бывал, тот горя не видал».

Сегодня зарубок было бы уже семнадцать. Ветер над морем дул, словно в трубу, волны трепали «Тобольск» днем и ночью. Палуба уходила из-под ног, тоскливо сжимаясь, падало сердце.

Те, кто покрепче, собирались вместе, спорили, гадали, когда кончится эта проклятая чехарда, пытались представить доселе невиданное — Сахалин.

— …Слушай, Вань, а на острове вода соленая, нет? — помолчав, спросил Огонек.

Иван покосился на Огонька, не ответил.

— Я думаю, — заторопился тот, — если кругом море соленое, так откуда пресной воде взяться? Дождик разве?..

— А как же каторжники там жили? — подал сверху голос, забывший обиду, представитель Тюмени. — В бочках им что ль возили?

Поспорили о том, можно ли было поить каторжан соленой водой, пока толстомордый Колька, потянув носом воздух, прозаически не закончил:

— Жрать хочется…

Сверху по трапу загремели кованые башмаки. Запнувшись за полукруглый порог, влетел в твиндек тонконогий Георгий Мелиадзе…

— Иван Воронов здесь?!

— Что случилось, Гоги? Об чем крик?..

— Капитан, собака, понимаешь, не повезу, говорит на Сахалин. «Не повезу!» Ветер, говорит, туман, говорит. На материк высажу!..

В твиндеке нарастал глухой шум. Георгий закричал громче:

— От ростовских кто есть?!

Огонек встрепенулся:

— Я тут!

— Пошли к капитану!

По крутой железной лестнице выскочили оба наверх. Огонек зажмурил на мгновение глаза от яркого дневного света, хлебнул холодного соленого воздуха. Успел заметить: под брезентовыми тюками жмутся какие-то фигуры, кутаясь в полушубки.

Пробежали по узкому коридорчику, освещенному желтым электрическим светом. Перед каютой, где жил Мишка Бандаджи, бушевала толпа. Сам Мишка стоял на койке, надрываясь, затыкал рты крикунам:

— Кто слышал? Ты, Колька? Тебе, Иван, капитан докладывал? Захлопнись, тогда, чего разинулся!.. Идти нужно к капитану. Если только этот оппортунист хочет поворачивать на материк, поговорим с ним по-комсомольски… Я пойду. Гоги, со мной! Третий — Халимайнен.

Огонек увязался четвертым.

Делегация поднялась на спардек. Мишка разыскал таблицу с надписью «Капитан», решительно нажал на дверную латунную рукоятку. Гремя сапогами, ввалились в каюту вчетвером.

Приземистый человек стоял спиной к двери. Белая полоска воротничка врезалась в толстую шею. Когда он повернулся, комсомольцы увидели бородку клинышком, мясистые щеки, тронутые сеткой розовых жилок, под ними — черный галстук. «Морда ты дворянская!» — промелькнуло в голове Огонька.

Оглядев настороженными глазами великолепие капитанской каюты — полированное дерево, два кресла, белую лампу на столе, — Михаил коротко спросил:

— Куда идет пароход?

Капитан смотрел на Мишкин пояс, оттянутый тяжелым кольтом в кобуре. Что ж, бывало и похуже. В девятнадцатом году капитану при таких же обстоятельствах едва не пришлось повиснуть на солдатских штыках.

— Из-за шторма высадка в Александровске невозможна, — ответил он. — Уголь в бункерах на исходе. Единственный выход — идти в бухту Де-Кастри и высаживаться на материке.

Только тут Михаил заметил, что у капитана холодные, почти бесцветные глаза.

— Уход в Де-Кастри будет срывом революционного задания!

— Я все сказал, — с чуть заметным презрением ответил капитан и повернулся к делегатам спиной.

У Мишки раздулись ноздри.

— Пошли! — бросил он ребятам.

Четверку встретили лавиной вопросов.

Михаил молча пробился к своей койке, вытащил сумку, из нее — лист бумаги. Бросил на стол. Нашел глазами Огонька.

— Пиши!..

С карандашом в руках Огонек подсел к столику, преданно уставился снизу на Михаила.

— Пиши так… — медленно начал Мишка и вдруг рявкнул: — «Ультиматум»!!!..

Все разом прикусили языки. Тридцать пар горящих глаз не отрывались от вожака.

— «Ультиматум Комсомолии капитану парохода «Тобольск»…» Готово?

— Сей секунд… Готово! — отрапортовал Огонек.

Кашлянув, Мишка басовито продолжал:

— «Комсомольский цека дал нам боевую задачу — освоить восточный форпост Сахалин…» Написал?

— Есть! Написал!

— «В решении этой задачи Комсомолия сметет на своем пути всех двурушников и оппортунистов…»

В затылок Огоньку жарко дышал кудрявый краснолицый парень. От волнения, растерянности и трудных мыслей у него отвалилась челюсть.

— «Решение идти в бухту на материке расцениваем как провокаторское…» «Предупреждаем: в случае провокации капитан будет…»

— За борт его выбросить, собаку! — гортанно закричал Георгий.

— Правильно! К рыбам его… Врагам пощады не давать! — зашумела братва.

— Тихо!.. Тихо, говорю! «…Капитан будет выброшен за борт, а пароход взят в надежные комсомольские руки…» «На размышление даем два часа». Правильно?

— Правильно! — рявкнули глотки.

Мишка сделал широкий жест:

— Расписывайся внизу!

Парни двинулись к столику. Волею исторических обстоятельств их предводитель умел говорить, но изображать на листе бумага свою фамилию он еще не научился.

Ультиматум понесли той же четверкой. Мишка без стеснения толкнул дверь знакомой каюты. Капитан сидел в кресле у столика. Он нехотя повернул голову.

Мишка подошел к столу, положил лист на его полированную поверхность, прихлопнул сверху ладонью.

— Вот наш ультиматум! — и с нажимом добавил: — Советуем подумать…

Капитан не проявлял интереса. Только передвинул ноги и в горле у него что-то хрюкнуло.

Выходя из каюты последним, Огонек