Литературный Сахалин, 1959 - Леонид Степанович Токарев

оставил дверь открытой. Уж больно ему хотелось, чтобы этот толстый боров встал со своего места.

Обратно шагали весело, руки сами сжимались в кулаки. Пусть только не выполнит, гад, ультиматума! Не таких видывали! Спускаясь по крутой лестнице на палубу. Мишка замедлил шаги. Внезапно он услышал, как четко стучит и вздыхает внизу машина. У лестницы на светлом квадрате палубы стояли трое: представитель окружкома Николай Дымов, члены бюро — Саша Костюченко и Оська Фейгин.

Николай смотрел исподлобья.

— Слезай, чего стал, — буркнул он.

У Мишки вспотели ладони. Черт побери, ведь бюро же есть, а он — член бюро! Прежде чем успел опомниться, услышал слова Николая:

— За самоуправство ответишь немедленно. Бюро ждет тебя в пятой каюте…

Огонек пытался пролезть и на заседание, но перед ним невежливо захлопнули дверь. Впрочем, Михаилу самому хотелось в этот момент быть как можно дальше от проклятой каюты номер пять.

Таким жалким он чувствовал себя второй раз с жизни. По национальности Мишка был турком. После событий на русско-турецкой границе, возвращаясь домой, русские солдаты захватили с собой шестилетнего турчонка. Потом настали смутные времена. Полк развалился, едва доехав до Москвы. Мишку бросили. Днем он бродил по чужому, непонятному городу, от голода воровал, а ночами дрожал в каком-нибудь сыром подвале…

Даже сейчас было хуже! В Мишкину голову летели обвинения в «левацких загибах», «ячестве», «себячестве», «забвении пролетарского чувства коллектива». Он только сутулился. «Исключат, а?» Для исключения хватило бы и четвертой части всех обвинений.

Но Николай заговорил спокойнее:

— Сегодняшний срыв Михаила Бандаджи не случаен. Мало сознательности оказалось у него, да и большевистской стойкости не больше. Информирую членов бюро. Наша организация, действительно, находится в трудном положении. Первое. До сих пор около ста комсомольцев едут палубными пассажирами. В результате на сегодняшний день мы имеем шестнадцать больных, трое — тяжелые… Второе. Продовольствие на исходе. Если не принять немедленных мер, на пароходе начнется голод. Как следствие — третье. Обнаружились нытики и разложенцы. Во втором трюме, это твой трюм, Иосиф, группа ребят затеяла картежную игру. Карты отобраны у них бывшими беспризорниками из ячейки Сивоконова и выброшены за борт. Вот такие дела, товарищи… Первые два вопроса следует решить немедленно… Какие мнения будут у членов бюро?..

Михаил, не поднимая головы, быстро окинул взглядом сидящих. Оська грыз ноготь, спокойный украинец Холюченко безмятежно глядел в потолок, скуластый москвич Ковалев беспокойно присматривался к товарищам. Остальные не двигались и тоже молчали.

— Палубников размистымо, — начал Холюченко. — Невелике дило. Наверху е велика каюта з мебелямы. Наши хлопчики сунулысь туды — два матроса их не пустыли. Як що трэба — выгонэмо цих охранникив к бису…

— Кают-компания что ли, Василь?

— А хто його знае. Гарна така каюта… — неторопливо ответил Василь. — Я ж кажу — з мебелямы.

Николай оживился:

— Предложение, в основном, правильное. Как это мне самому в голову не пришло… Ну, товарищи? Реквизируем кают-компанию на нужды комсомола?.. — оглянул всех строгими глазами. — Утверждено. Надо подумать насчет продовольствия…

Ковалев вдруг забубнил:

— А что думаешь?.. Чего ты придумаешь-то? Рыбу, может, ловить? Штанами?..

Оська загорелся, даже кулаком по столу стукнул:

— Товарищ Ковалев торопится! Товарищ Ковалев думать не хочет! Может быть, он знает, что находится в трюмах парохода, а?.. Нет, он не знает. Тогда на этот вопрос ответит товарищ Фейгин. В трюмах парохода находятся добротные полушубки и прекрасное пшено. Товарищ Ковалев, вы любите пшенную кашу?.. Очень хорошо! Я тоже люблю. Особенно сейчас, когда комсомольцы доедают последние корки…

— Хорошо, Фейгин, но откуда у тебя сведения о том, что находится в трюмах?

— У товарища Фейгина есть глаза и есть уши. Сказанное мной так же правильно, как то, что ми сидим сейчас в этой каюте.

— Что думаешь, Павел? — Николай обратился к Ковалеву.

— Думаю, что это невозможно. Пшено государственное. Раньше за такие дела люди шли в трибунал.

— А я думаю иначе! Пятьсот комсомольцев на «Тобольске» — люди тоже государственные. Им предстоит решить большую государственную задачу. Обрекать их сейчас на голод — преступление. Я подчеркиваю: государственное преступление! Как мнение членов бюро? Ставлю на голосование… «За» — шесть. «Против»?.. Нет. «Воздержавшихся?..» Ага… один.

Мишка шумно вздохнул. Николай покосился на него.

— Выполнение решения бюро не должно превратиться в партизанщину. Комсомольцы могут действовать только законным порядком. Силу будем применять только в исключительных случаях, если это будет необходимо. С капитаном попытаемся договориться мирно… Нужно довести до его сведения решение бюро. Кто пойдет?.. Ты, Василь? Иосиф? Хорошо. Я думаю, что нужно еще захватить Михаила, — добавил Николай с жесткой иронией, — у него есть опыт дипломатической работы…

За столом засмеялись. Мишка повел плечами и опять шумно вздохнул.

Ему почему-то совсем не хотелось встречаться с капитаном в третий раз. На пороге хорошо знакомой каюты он вежливо уступил дорогу Николаю, Василию и Иосифу.

Капитан, как и раньше, сидел у стола. В пепельнице дымилась длинная папироса.

— Здравствуйте, — сказал Николай.

Капитан разглядывал вошедших.

— Не узнаете? Я представитель окружкома комсомола Дымов. Нас с вами знакомили во Владивостоке.

Капитан встал, с усмешкой наклонил голову.

— Чем, как говорится, могу?..

— Нам нужно разместить палубников. Предполагаем, что они устроятся в кают-компании.

— Кают-компания не предназначена для перевозки пассажиров.

— Но на борту «Тобольска» уже шестнадцать больных. Их может стать больше!

— Остальные пусть потерпят. Максимум через двое суток пароход будет в Де-Кастри.

На скулах Николая заиграли круглые желваки.

— Я пришел сюда говорить не о Де-Кастри, — четко произнося каждое слово, проговорил он. — Вести переговоры на эту тему мы не уполномочены. Пароход должен прийти в Александровск, и он туда придет, чего бы этого не стоило.

Глаза капитана сверлили комсомольцев. Набычившись, он заорал так, что дрогнул матовый абажур настольной лампы:

— Кто хозяин на пароходе?! Вы или я, капитан?!.

— Капитан — вы, а хозяин — Советская власть! — также четко ответил Николай.

— Согласно Морскому уставу я являюсь доверенным лицом государства, в данном случае — Советской власти. Мне полностью вручено судно и жизнь людей.

— Я знаю Морской устав. Ведь при возникновении подобного «бунта» вам надлежит изолировать его участников в отдельных помещениях, а затем предать их портовым властям. Не собираетесь ли вы посадить в карцер пятьсот комсомольцев?

— А что, в комсомоле уже начала изучать наш Устав?

— Пока еще нет, но некоторые комсомольцы уже достаточно плавали на судах Дальневосточного пароходства…

Капитан поджал мясистую губу, бородка клинышком поднялась. Он явно недооценил силы противника.

В анкетной графе «Происхождение» капитан писал «из купцов». Когда-то он крупно не поладил с отцом — известным дальневосточным пароходчиком Антоновым — стал его личным врагом и даже в некоторой степени конкурентом. В двадцатом году, когда во Владивостокском порту сходни трещали под