Место под солнцем - Полина Дашкова

Бориска не без злорадства наблюдал, как рыщет по дворужадный корреспондент Сиволап. Спохватился, гаденыш, понял, что зря пожадничал.А теперь уж поздно, теперь уж – дудки. Что Бориске этот паршивый полтинник«зелеными»! Получается как в поговорке: слово – серебро, молчание – золото.Тот, кто должен купить это золото, Борискино молчание, жадничать не станет.

Он заранее очень старательно на тетрадном листочке вклеточку написал фломастером печатными буквами:

"Один человек видил вас в кустах ночию убийства и даживидил как вы стриляли. Могу молчать за вознаграждение одну тысячу баксов ноесли сразу и без обману.

Буду ждать завтра ночь от 12 до 2 на лавочки у забору гдестриляли. В другом случае утром поели завтра иду в ментовскую и говорю чтовидил вас".

Подумав немного, он подписал внизу красивое и таинственноеслово «доброжилатель».

Тысяча баксов – не такие деньги, чтобы вешать на свою шеюеще одного жмура. Конечно, по-хорошему можно было бы потребовать и больше. НоБориска не забывал об осторожности. Все-таки убийца… А тысяча – именно тасумма, из-за которой состоятельный человек вряд ли захочет пачкаться еще одноймокрухой. Придет и отдаст без базара. Если Бориска не обознался, понял всеправильно, то можно считать, косушка у него в кармане.

Дождавшись, когда телевизионщики уйдут ни с чем, дворзатихнет и заснет, Бориска тихонько выскользнул из своего укрытия и быстройтенью прошмыгнул к одной из машин.

– Не должно тебя здесь быть, по-хорошему-то, не должно, –бормотал себе под нос Бориска, – поминают загубленную тобой душу, и тебе здесь,в натуре, ну чисто по-человечески, делать нечего.

Повздыхав от накативших внезапно странных чувств, быстроосенив себя крестом, Бориска прикрепил записку кусочком аптечного лейкопластыряк ручке передней дверцы со стороны водительского сиденья, прошмыгнул назад всвое укрытие и стал ждать. Теперь осталось только убедиться, что запискапопадет к адресату.

Если, конечно, Бориска не обознался все-таки…* * *

– Мы ругаемся со Светкой-то, иногда прямо по-черному, сматюками. Чуть до рук не доходит. Но чтобы вот так исчезнуть, матери ничего несказать… – Элла Анатольевна всхлипнула и налила себе еще коньяку. – Я ведьпочему пить стала? Не от хорошей жизни.

– Элла Анатольевна, – осторожно перебила Катя, – вы сказали,Света звонила кому-то, голос меняла. Не знаете зачем? Кому?

– Не знаю. Не мое это дело. И не твое. То ли мужика с кем-тоне поделила, то ли что… – Но вы слышали, как она называла кого-то «сушеной Жизелью»?

– Я и не такое слышала, только виду не подавала. Это,Катюшка, строго между нами.

Кате удалось наконец уединиться с матерью Светы Петровой. Ейне хотелось продолжать разговор ни на кухне, где, кроме Жанночки, находилосьеще несколько человек, ни в гостиной за общим столом. Пьяная женщина лезла ковсем с воспоминаниями, откровениями, подробностями своей печальной жизни,рыданиями, поцелуями и всех успела сильно утомить. Но кто-то мог прислушаться кее пьяной болтовне. Это совсем ни к чему.

Катя потихоньку увела ее к себе в комнату, прикрыла дверь.Элла Анатольевна обрадовалась, что нашелся наконец слушатель, стала говорить,не закрывая рта. Только иногда переводила дух, опрокидывала в горло очереднуюрюмку. Катя предусмотрительно захватила с собой закуску – сыр, колбасу,нарезанный кружочками грейпфрут.

– Да ты выпей со мной, выпей, – твердила Элла Анатольевна идрожащей рукой подливала коньяк в Катину рюмку.

Как большинство пьющих людей, она была щепетильна в такихвещах. Ей важно, чтобы слушатель был еще и собутыльником. А как же иначе?

Катя делала вид, что пьет, каждый раз подносила рюмку кгубам и, не притронувшись к коньяку, коварно отставляла в сторону. Она вообщене пила. От крепких напитков у нее моментально начинала болеть голова и клонилов сон.

– Смотри, не сачкуй! За помин души мужа своего грех такпить. Давай до дна! Вон у тебя как была полная, так и осталась, – замечалаЭлла, но тут же забывала, захлебывалась рассказом о своих несчастьях.

Катя оказалась на редкость благодарным слушателем, толькоочень просила не кричать, и пьяная женщина старалась говорить как можно тише.Правда, знала она о своей непутевой дочери совсем мало, мысли ее путались, онаперескакивала с одной темы на другую.

– Светка злющая стала после операции-то. Я говорю,радоваться надо, жива осталась. А она злится на весь мир, – махнула рукой Элла,– привыкла к большим деньгам, а как операцию сделали, жизнь под откос пошла. Яи пить стала, когда узнала, какой у нее диагноз.

– А что с ней было? – спросила Катя.

– Рак правой молочной железы, – Элла Анатольевна опять сталаплакать, горько, навзрыд.

В комнату осторожно заглянула Маргоша, скорчилавыразительную сочувственную гримаску, но Катя показала ей глазами, мол, не надо,не заходи. Маргоша пожала плечами, хмыкнула, удалилась.

– Она ведь красивая девка, молодая, – Элла Анатольевна шумновысморкалась в несвежий платочек, – а уже инвалид. На всю оставшуюся жизнь.Когда одета, не видно, и даже в купальнике незаметно, специальный протезсделали. Но кто ж замуж возьмет с одной-то грудью? Раньше от мужиков отбоя небыло, а сейчас, кроме этого мозгляка Вовчика с рынка «Динамо», – никого. Нет,засматриваются многие. Но доходит до койки – и привет. Можно искусственнуюсделать, как настоящую, не отличишь. Из силикона. Но это пять тысяч долларовстоит. Откуда у нас теперь такие деньги? А ведь были деньги-то, если б знатьзаранее… Ох, один у нее был депутат, известный человек, солидный такой. Я егоникогда не видела. Женатый, конечно. У них давно началось, он и денег ей давал,сколько хочешь, вот и приучил ее, дуреху, к красивой жизни. Лет пять у них всеэто длилось. Но со мной не знакомила, ни-ни, в строгом секрете держала. Жорикомего называла. А по фамилии – никогда. Жорик да Жорик… Сам если звонил, товсегда поздоровается вежливо, меня по имени-отчеству назовет, о самочувствииспросит, но сам не представлялся. Я его по голосу узнавала. Воспитанныйчеловек, ничего не скажешь. А я что? Мне бы только у нее, у Светланы-то, быловсе хорошо. Я уж грешным делом думала, может, разведется он с женой-то, женитсяна Светке моей. Куда там! Как обнаружилась у нее опухоль, этого само-го Жорикаслед простыл. Не позвонил ни разу. Она, когда на Каширке лежала в Онкоцентре,все спрашивала меня: звонил? Я даже соврала ей пару раз, мол, звонил,интересовался. А на самом деле – ни слуху ни духу. Он ее, гад такой,использовал столько лет, а стала инвалидом – бросил. Даже не помог материально,заживо похоронил. И все они такие, сволочи… – Элла Анатольевна, а с МаргошейКрестовской они давно дружат?